Виктор Ремизов – Кетанда (страница 1)
Виктор Ремизов
Кетанда
Отец
Еле заснул Витька. Ходики тикали. Дед то затихал, то громко храпел в горнице. Витька переворачивался на другой бок, койка покачивалась и скрипела железной сеткой, а он все представлял себе завтрашний день. И улыбался, и шептал что-то в темноте.
Проснулся, когда солнце вовсю светило в окна. Соскочил с кровати и, придерживая слетающие трусы, побежал в уборную. Дед насыпал уже зерна курам, подметал двор, пыхтя беломориной. Он его каждый день подметал и поливал – жара стояла. Витька вышел из уборной, бухнул дверью и закрыл на вертушку. Дед не любил, когда бывало не закрыто.
Он пробежал мимо дедовой метлы, но, понимая, что зря торопится и времени еще полно, задержался на крыльце:
– Дед, я цыганки нарву курам!
Дед перестал мести. Недоверчиво поднял бровь.
– Ты ж говорил, больше нет нигде?
– К мельнице схожу, мы с Колтушей червей копали, там полно…
Он забежал в дом, нашел рубашонку и, надевая ее, глянул на будильник. Было только полшестого. Заскочил на всякий случай в горницу. На ходиках было тридцать пять минут.
Он метнулся в сарай, схватил серп и полетел по улице. Стадо уже прошло. В дальнем конце пылило. Свежие лепехи блестели на солнце, и Витька старался не вляпаться. Перепрыгивал и делал зигзаги, как на велике. Он и всегда-то был шустрый и шагом ходить не любил, а тут торопился от переполнявшей его радости.
Витька жил в городе, и каждый год его отправляли на лето к бабушке. Черненькие глазки, темненький чубчик и чуть оттопыренные уши, сообразительный и симпатичный мальчонка. А рассудительный, ну совсем как дед, но роста небольшого. На их улице только сосед его Сашка Колтунов был ниже. Наверное, поэтому его и не пускали на речку. Соседские пацаны, когда хотели, бегали купаться, он же целыми днями слонялся по двору.
Но этим летом ему исполнилось шесть. Мама приезжала на день рождения с маленькой сестренкой, и они все вместе ходили на Гнилушу. Мама стояла по колено в воде, купала Светку и видела, что он совсем уже большой. И хорошо умеет плавать. По-всякому – по-собачьи и на спинке… И разрешила ходить с ребятами.
А сама почему-то каждый вечер плакала с бабушкой. Витька думал, что она боится за него, и, пока она гостила, на речку не ходил.
Но когда она уехала, Витька с Колтушей облазили все. И Гнилушу, и Казачку, и даже ездили, когда дед давал свой велосипед, на дальние омута на Хопре. У Колтуши был подростковый «Орленок», а Витька засовывал ногу под раму и крутил, изогнувшись, дедов.
Еле донес огромную охапку травы. Этого хватило бы на два дня, но дед всю ее связал пучком и подвесил в курятник. Витька обычно такие вещи не пропускал, но теперь снисходительно смолчал – у него было очень хорошее настроение, а дед был не в духе. Все делал медленно, думал о чем-то и курил одну за другой.
Потом Витька долго ел оладьи с молоком. Поставил перед собой будильник и ел. Оладьи подгорели. Некоторые прямо дочерна. Всё из-за деда, понимал внучок. Он, когда с травой вернулся, слышал, как они опять ругались с бабой.
Они обычно очень смешно ругались, Витька в это никогда не верил. Баба чаще всего что-то тихо и сердито выговаривала деду. А ему и было за что. Пойдет в магазин за молоком – бидончик молочный забудет, вернется – бидончик возьмет, гаманок с деньгами оставит. И смех и грех – совсем из ума выжил. Дед ей не отвечал. Смотрел как телок, улыбался глупо и только кивал своим большим носом. Вроде как: давай, говори-говори… А то брал в охапку и прижимался щекой ей ко лбу. И пел какую-нибудь самодельную частушку:
И смешно притопывал ногой. И баба переставала ругаться, смеялась и толкала деда в толстый живот.
Но в этот раз дед за что-то был недоволен на дочь, то есть на Витькину мать, а у бабы слезы текли по-настоящему, и оладьи пригорели.
В девять Витька отыскал деда в сарае. Тот, надев очки на резинке, подшивал валенок.
– Дед, пойдем на станцию встречать… Опоздаем!
Дед доделал отверстие в толстой подметке, воткнул шило в верстак, долго смотрел на дырку, потом поднял голову на Витьку. Глаза за очками были большие и ненормальные, как у совы.
– Дойдет он, не маленький… – он засунул толстую иголку в только что сделанное отверстие. – Иди-ка посмотри, что нанесли-то? Слышишь, пестрая орет. Опять где-нибудь снесла?
Витька любил собирать яйца. Пеструха была у них одна, неслась коричневыми яйцами и никогда не в гнезде. Интересно было искать. Но не сейчас.
– Я тогда один пойду, – начал Витька строгим голосом…
– Иди, – неожиданно легко согласился дед.
– Витя! – позвала бабушка с крыльца.
– Чего? – Он шел к ней, а сам думал, поехать на велосипеде или пойти пешком. На велосипеде хорошо было бы…
– Рубашку чистую надень. И сандали… где сандали-то дел?
Пока он умывался, надевал рубашку и искал сандали, времени совсем осталось мало – поезд приходил в девять двадцать пять. Витька схватил велосипед, выкатил за калитку и, встав на педаль, начал уже было толкаться, как увидел, что заднее колесо гремит по земле ободом. Он изругал деда, который обещал, да не заклеил камеру, и, совсем уже торопясь, покатил негодный велик обратно во двор.
Он пробежал их улицу и свернул к станции. Дома кончились, тропинка, слегка петляя, вела сквозь высокий зеленый бурьян с шершавыми листьями и колючими шишками, из стволов которого они делали копья, когда играли в индейцев. Заросли тянулись до самых железнодорожных путей.
За одним из поворотов Витька увидел отца.
Он шел с рюкзаком за плечами и удочками в руках. Витька наддал еще и с разбега кинулся к нему на шею. Прижался крепко к колючей щетине, потом отстранился, посмотрел в улыбающиеся, темно-карие, такие же как у него, глаза и поцеловал. Сначала одну щеку, потом другую, потом – подумал еще, что совсем как малыш, – но много и часто в подбородок с ямочкой. Маленький, он так его целовал. Сначала его, потом маму, потом снова его. Отец улыбался, прижимал сына и слышал, как стучит его сердечко.
Домой Витька вел отца за руку. Рассказывал про все. Как он плавает, про рыбалку – как они с дедом ходили, да ничего не поймали, и все оглядывался на драчуна Сашку Гомона – тот подсматривал за ними с отцом, спрятавшись за калитку. Отец у Витьки был большой и очень сильный. И удочки привез настоящие, бамбуковые. А у Гомона вообще отца не было. Был, правда, старший брат, но и тот одноногий. На костылях.
– Здрасте, Вер Иванна! – Отец, нагнувшись, вошел в кухню.
Бабушка подняла на него глаза, в них почему-то стояли слезы, закачала головой – ой, Миша, Миша – и ушла в горницу. Деда дома не было. Ну совсем дед бабу довел. Совсем разругались. Даже отцу вон жалуется. Витька нахмурился, показывая отцу, как он недоволен. Даже руками развел.
День тянулся долго. Они накопали червей на завтрашнюю рыбалку, запарили зерна на прикормку. Камеру заклеили. Два раза ходили в магазин. Деда так и не дождались. Вечером уже пошли на старицу купаться. Колтуша не пошел – больной лежал с горлом.
Витька первый разделся и забежал. Вода была парная. Прямо горячая. Он нырнул и немного проплыл под водой, потом попробовал на размашки, но так у него не очень хорошо получалось, и он немножко хлебнул и закашлялся. Отец поймал его за руку, посадил на шею и поплыл на глубину. Он всегда так делал. Мама боялась, а Витька совсем не боялся. Отец плыл почти без напряжения, отфыркивался и широко загребал руками. К берегу они возвращались рядом. Витька по-собачьи, а отец на боку. Поглядывал за ним.
– А маму ты почему не научил плавать? – спросил Витька, когда они обсыхали на травке на вечернем солнышке.
Отец задумчиво глядел куда-то в вечерний золотистый лес на другом берегу.
– Мама же совсем не умеет плавать. Научи ее!
Отец повернулся к сыну, вытер руки о траву и достал сигареты.
– Да, – как будто согласно кивнул и опять посмотрел на Витьку так, будто не узнавал его или, наоборот, старался запомнить. Потрепал мокрый Витькин чубчик.
Они полежали молча.
– Ты на них не обижайся, – вспомнил Витька про деда с бабой, – они со вчерашнего дня ругаются. Как дед с почты вернулся, так и ругаются. Наверное, опять пенсию потерял. В тот раз почтальон принес, он ее засунул в коробку с гвоздями и забыл. А все ругал бабу, думал, она спрятала. А сейчас маму ругает чего-то… Мама когда приедет?
– Теперь уж когда забирать тебя будет. Одевайся, пойдем.
Пока возвращались, солнце село. Дымом тянуло от летних кухонь. Редкие фонари зажелтели по широкой деревенской улице. Окна в избах. Люди вечерять садились.
Витька шел и воображал, как они сейчас вернутся и тоже сядут за стол. Он очень любил гостей. Весело бывало. Дед все время говорил тосты, шутил, пел – нескладно, но так громко, что баба в сердцах одергивала его, чтоб не мешал. А сама пела красиво. Как мама. В конце концов дед напивался и, когда всё убирали со стола и садились играть в карты, все время проигрывал. Витька и сейчас ждал, когда они станут играть. Он бы сел в пару с отцом. И отец увидел бы, как он хорошо играет.
В доме было темно. Баба лежала в горнице с мокрым полотенцем на голове. Дед был в сарае. Свет у него горел. Витька забежал.
– Дед, вы чего?! Отец же приехал! – зашипел, страшно вытаращив глаза.
Дед ничего не делал, просто сидел, задумавшись, у верстака. Встал при виде Витьки, посмотрел на него и снова опустился на табуретку. Витька подошел, присел деду на колено, обнял рукой за шею. Дед всегда любил такое, но теперь только прижал его к себе и даже не улыбнулся. Они еще посидели, потом погасили свет и пошли в дом. Отец курил на завалинке. Поднялся навстречу тестю.