Виктор Поротников – Фемистокл (страница 3)

Язвительное замечание полусонной супруги Фемистокл пропустил мимо ушей. С той поры, как он сочетался браком с пылкой и страстной Архиппой, дочерью обедневшего аристократа из рода Ликомидов, в нём напрочь пропало всякое влечение к красавчикам вроде Стесилая.

Рано утром, направляясь из своего дома в Совет пятисот[12], Фемистокл столкнулся на улице Треножников с невысокой тёмноволосой женщиной, облачённой в длинный карийский хитон[13]. Это была финикиянка Анаис, давняя знакомая Фемистокла. Анаис была из тех женщин, называвшихся диктериадами, которые, по законам Солона, были обязаны за небольшую плату удовлетворять плотские желания свободнорождённых мужчин в специально построенных для этого домах – диктерионах[14].

Первые диктерионы появились в Фалере и существовали за счёт государства. Их обитательницами поначалу были только молодые рабыни-азиатки. Заведование диктерионами было поручено особым чиновникам – порнобоскам, которые ежегодно отчитывались за свою деятельность перед государственным казначеем и агораномами[15].

Со временем диктерионы появились и в Афинах. В одном из этих заведений тогда ещё не женатый Фемистокл и познакомился с Анаис.

– Тебя долго не было видно, – сказал Фемистокл финикиянке после обмена приветствиями. – Где ты пропадала?

– Неужели ты вспоминал обо мне? – Анаис кокетливо улыбнулась.

– Ты же знаешь, что я не в состоянии тебя забыть после всего того, что было между нами, – проговорил Фемистокл, томно понизив голос. – Я слышал, что тебе удалось выкупиться из диктериона и открыть собственное заведение где-то у холма Муз.

– Да, я теперь владею небольшим диктерионом у Итопских ворот, – уточнила финикиянка. – Это дом бывшего торговца тканями Ктесиоха.

– Помимо тканей Ктесиох приторговывал и египетскими мальчиками, – усмехнулся Фемистокл. – Я его знаю. От дома Ктесиоха начинается дорога из Афин к Фалерской гавани. Теперь-то Ктесиох занимается продажей азиатских рабынь для государственных диктерионов по всей Аттике, а это дело прибыльное.

– Чем ещё заниматься метеку[16], не имеющему почти никаких прав в Афинах. – Фемистокл уловил в голосе Анаис обидные нотки. – Ктесиох, да и я тоже относимся к разряду людей презренных, лишённых права голоса в отличие от благородных афинян!

– Тебя кто-то обидел? – Фемистокл мягко взял Анаис за руку чуть пониже локтя. – Поделись со мной своими печалями. Может, я чем-то смогу помочь тебе. Ведь я ныне как-никак архонт-эпоним!

При последних словах Фемистокл слегка приосанился.

– Я хочу пригласить архонта-эпонима в гости, чтобы обсудить с ним одно важное дело, – сказала Анаис, глядя в глаза Фемистоклу. – Но не знаю, снизойдёт ли архонт-эпоним до бывшей куртизанки, которой он, кстати, остался должен восемь драхм[17].

Фемистокл заверил финикиянку, что он не забыл о своём долге. И добавил, что непременно заглянет к ней сегодня вечером.

– А теперь извини, дорогая! – Фемистокл слегка коснулся пальцами нежного подбородка Анаис. – Меня ждут государственные дела.

– Я буду ждать тебя! – бросила Анаис вслед удаляющемуся Фемистоклу. – Но если ты не придёшь, то я не обижусь.

Фемистокл обернулся на ходу и помахал Анаис рукой. Вскоре он скрылся в боковом переулке.

В месяце гекатомбейоне [18]заседания Совета пятисот проводили пританы [19]из филы Леонтиды, так распорядился жребий. К этой филе был причислен и Фемистокл.

Предложение, вынесенное Фемистоклом на обсуждение, едва не вызвало взрыв возмущения среди пританов. А предложение было следующее.

Для постройки большого флота в афинской казне не было денег. Фемистокл предложил пустить на строительство флота серебро из Лаврийских государственных рудников. Эти рудники начали интенсивно разрабатывать сравнительно недавно. Всё добываемое серебро постановлением народного собрания должно было распределяться поровну среди полноправных граждан Афин. Очередная раздача серебра намечалась на текущий месяц.

– Что такое восемь-девять драхм, причитающиеся каждому афинскому гражданину? – говорил Фемистокл, выступая перед пританами. – С этими деньгами невозможно обогатиться, даже стоящего дела на них не откроешь. Зато в своей совокупности лаврийское серебро, пущенное на постройку кораблей, принесёт неоценимое благо Афинам.

Мнения пятидесяти пританов разделились, большинство из них не поддержали Фемистокла. В том числе не поддержал Фемистокла и председательствующий притан Леонт.

Он сказал:

– Для кого-то, может, восемь-девять драхм – ничтожная сумма. Но только не для афинской бедноты. Любой ремесленник или подёнщик будет безмерно рад этим деньгам, ведь ради них многим из афинян приходится трудиться в поте лица два-три месяца, а то и больше. Отнять эти деньги у бедноты – всё равно что вырвать у людей кусок хлеба изо рта!

– Лично я не беден, но и мне лаврийское серебро отнюдь не лишнее, – заметил кто-то из пританов.

Пританы восседали на каменных сиденьях, идущих полукруглым амфитеатром вокруг площадки для ораторов.

– Вот именно! – прозвучал ещё один голос. – Восемь драхм на дороге не валяются!

– На восемь драхм, если не роскошествовать, одна семья может сытно прожить дней двадцать, не меньше, – заметил ещё кто-то из пританов.

Какой-то насмешливый голос тут же вставил:

– Можно, наоборот, на эти деньги закатить роскошнейший обед!

– Либо отдать долг куртизанке!..

Последняя реплика вызвала смех среди пританов.

Фемистокл невольно вздрогнул. Он заметил того, кто это сказал. Это был его давний недоброжелатель Эпикид, сын Эвфемида.

«Неужели Анаис проговорилась кому-то, что я у неё в долгу?! – сердито подумал Фемистокл. – Болтливая сорока!»

Отступать от задуманного Фемистокл не собирался. Со свойственным ему упрямством он вновь принялся убеждать коллегию пританов, чтобы они вынесли его предложение на обсуждение в народное собрание.

– Фемистокл, этим предложением ты сам себе роешь яму, и очень глубокую, поверь мне, – опять заговорил Леонт. – Народ и слушать тебя не станет. Не забывай, афинский демос порой бывает страшен в своём гневе. Тебя могут освистать или закидать камнями, такое уже бывало. Сколько дерзких ораторов в прошлом уходили с Пникса с синяками и ссадинами, скольких из них уносили на руках, избитых и окровавленных.

Фемистокл продолжал стоять на своём.

Леонт пожал широкими плечами, всем своим видом показывая, что Фемистокл не желает прислушиваться к голосу разума и сам выбирает тяжкий жребий.

Народное собрание пританам из филы Леонтиды всё равно пришлось бы созывать, к этому их обязывал закон. По закону экклесия [20]созывалась не менее одного раза в месяц, а в некоторых случаях дважды в месяц, если этого требовала государственная необходимость.

Пританам не хотелось выносить на обсуждение предложение Фемистокла, чреватое народным гневом, поскольку возмущение народа могло обрушиться и на них. Однако вес архонта-эпонима в Афинском государстве был таков, что не считаться с ним было нельзя. Пританам из филы Леонтиды пришлось подчиниться воле Фемистокла и внести его предложение в общий список дел, исход которых зависел от результатов народного голосования.

Созыв экклесии был назначен на четвёртый день после нынешнего заседания в пританее.

Обойдя всех своих друзей и изложив им суть задуманного предприятия, Фемистокл вечером оказался возле Итопских ворот. Он без труда отыскал дом бывшего торговца Ктесиоха, над дверями которого теперь красовалась вывеска непристойного характера. На вывеске была изображена голая пышногрудая женщина с распущенными тёмными волосами, которую обнимал обнажённый мужчина. Отчётливо было заметно, что обнажённая красотка явно азиатского племени, а обладающий ею мужчина – эллин.

Заведение называлось «Сладкие объятия». Название диктериона можно было прочесть внизу под рисунком, а также на двери, выкрашенной в белый цвет, с глазком посередине.

Дом Ктесиоха имел два этажа. Это было прочное здание из светлого туфа, залежами которого была богата гора Гиметт, к юго-востоку от Афин. Наложницы-азиатки размещались на первом этаже. На втором этаже, окна которого выходили на широкую Итопскую улицу, жила хозяйка диктериона и её слуги.

Анаис приняла Фемистокла в большой комнате, обставленной и украшенной в финикийском стиле.

Для своих сорока лет Анаис выглядела замечательно, поскольку она не была склонна к полноте и не злоупотребляла вином и жирной пищей. Кожу у себя на лице Анаис разглаживала различными косметическими масками из трав, кореньев и оливкового масла. С той поры как Анаис выкупилась на волю и стала содержательницей публичного дома, она неизменно одевалась по моде замужних афинских аристократок. Ей очень шли греческие одежды и причёски. Волосы у Анаис были густые и длинные.

Фемистокл, усевшись в кресло с подлокотниками, невольно залюбовался очаровательной финикиянкой, с которой в прошлом он провёл немало приятных для воспоминаний ночей. Годы явно щадили Анаис. Пусть в ней не было былой стройности, зато пышные бёдра и округлая грудь только подчёркивали её тонкую талию и прямую осанку.

– У тебя великолепная посадка головы, моя прелесть, – не удержавшись, сказал Фемистокл. – Это так красиво при такой роскошной причёске! Можно я буду называть тебя божественной?

Анаис польщенно улыбнулась.

– В былые времена, Фемистокл, ты восхищался моими ногами и ещё кое-чем… – заметила финикиянка, кокетливо прикрыв длинными ресницами свои тёмно-карие миндалевидные глаза. – Ныне, как видно, эти части моего тела тебя совсем не занимают. Очень жаль! – Анаис печально вздохнула.