Виктор Поротников – Фемистокл (страница 2)

– Не стану скрывать, Аристид, Марафонская победа Мильтиада не давала мне покоя, – невозмутимо проговорил Фемистокл. – Однако ты, как всегда, перегибаешь палку, Аристид. Обвинение в суде предъявил Мильтиаду не я, а архонт-полемарх [5]Фанипп. Я же лишь поддержал его. Кстати, ты был тогда архонтом-эпонимом и мог бы спасти Мильтиада от долговой тюрьмы, если бы захотел. Но ты предпочёл остаться в стороне, Аристид, видя, каким гневом был тогда объят народ. Ведь Мильтиад не только растратил государственные деньги, но и погубил в бесплодной осаде немало афинян.

– У тебя короткая память, Фемистокл, – возмутился Аристид. – Ещё до суда над Мильтиадом я произнёс речь в его защиту в народном собрании. Дело и не дошло бы до суда, если бы архонт-полемарх Фанипп не привлёк со стороны обвинения тебя, Фемистокл. Ведь это ты взбаламутил народ своими заявлениями, мол, эвпатриды, дорвавшись до власти, ставят себя выше закона, не давая отчёта в своих действиях, проливая кровь сограждан и обделывая тёмные делишки за пределами Афин. О, я прекрасно помню твою пламенную речь, Фемистокл! После твоего выступления в народном собрании беднягу Мильтиада притащили в суд на носилках, невзирая на его тяжёлую рану, полученную на Паросе.

– Я не виноват в том, что ты умеешь красиво говорить, Аристид, а я умею убеждать, – пожал плечами Фемистокл.

– Все твои убеждения – не более чем потакание низменным страстям черни, – раздражённо сказал Аристид. – Ты готов обливать грязью эвпатридов, лишь бы угодить толпе, Фемистокл. Дабы добиться своего, ты способен замахнуться даже на святое! Мне ли не знать тебя, ведь мы росли вместе.

– Да, мы росли вместе, Аристид, – усмехнулся Фемистокл, – но ходили в разные школы. Твой отец был более знатен, чем мой. А со стороны матери я и вовсе считаюсь неполноправным гражданином Афин, ибо моя мать не гречанка, а фракиянка. Со школьной поры, Аристид, ты пытаешься внушить мне, что родовая знатность – это дар богов. Ты всегда говорил, что власть в Афинах должна принадлежать аристократам, которые являются солью этой земли. По твоему мнению, Клисфен [6]совершил большую ошибку, допустив к власти в Афинах ремесленников и бедноту. Мы давно ведём с тобой этот спор. Ты утверждаешь, что опора государства – аристократия. Я же считаю, что основа прочности нашего отечества – демократический строй, при котором у знатных и незнатных граждан имеются равные права.

– Тебя послушать, так в Ареопаге [7]должны заседать одни голодранцы! – Аристид бросил на Фемистокла недовольный взгляд. – Пренебрежение к эвпатридам уже не раз выходило тебе боком, Фемистокл. Пора бы тебе уразуметь, что вражда со знатью до добра не доводит.

– Это угроза?

– Нет. Просто вспомни участь Мильтиада. После победы при Марафоне афиняне превозносили его до небес. Потом толпа, не скрывая злорадства, упрятала Мильтиада в темницу. Вспомни также участь законодателя Клисфена, вынужденного уйти в изгнание и умершего вдали от Афин. Милость народа изменчива, Фемистокл.

– Я знаю это. – Фемистокл покивал головой. – Более того, я всегда помню об этом.

– Вот и прекрасно! – Аристид сухо улыбнулся. – Значит, мы сможем договориться.

– О чём? – насторожился Фемистокл.

– Как ты догадываешься, я здесь не по собственному почину. – Аристид перешёл к главной цели своего визита: – Самые знатные из афинян просят тебя, Фемистокл, – заметь, не приказывают, а просят, – прислушаться к ним. Через меня эти уважаемые граждане хотят убедить тебя не затевать войну с Эгиной, ибо от этого может пострадать афинская торговля в Эгейском море. Флот эгинцев гораздо сильнее нашего. Мы и прежде воевали с эгинцами, и что нам это дало?

– Афинянам удалось отвоевать обратно остров Саламин, – заметил Фемистокл.

– Да, наши деды отняли у эгинцев Саламин, но зато лишились подвоза египетского зерна, чем испокон веку занимаются эгинцы, – с нескрываемым сарказмом произнёс Аристид. – Воистину, великое дело – променять хлебный достаток на маленький бесплодный островок!

– Писистратиды [8]наладили подвоз в Афины более дешёвого понтийского [9]зерна, так что афиняне остались не в убытке, – сказал Фемистокл. – И поныне суда с понтийским хлебом каждое лето приходят в Аттику.

– Если начнётся война с Эгиной, то опять пойдут перебои с хлебом. Это уже бывало в прошлом, – хмуро обронил Аристид. – Эгинцы не допустят торговые корабли к нашим берегам, понтийским купцам придётся выгружать зерно на Эвбее, Делосе или в Коринфе. До нас это зерно дойдёт через посредников, то есть по гораздо большей цене. А это прямые убытки.

– А если афиняне построят более сильный флот и разобьют эгинцев на море? – Фемистокл таинственно прищурил свои большие, широко поставленные глаза. – Этого ты не допускаешь, Аристид?

– Ты не хуже моего знаешь, что это невозможно, – печально вздохнул Аристид. – У нас просто-напросто нет денег на большой флот. Афиняне всегда славились своей конницей и тяжёлой пехотой. У нас и моряков-то стоящих нет. К чему эти бесполезные речи?

– Я знаю, где взять деньги на боевые корабли, – уверенно проговорил Фемистокл. – И я сделаю из афинян отменных мореходов! С сильным флотом Афины захватят все морские торговые пути, и деньги рекой потекут в нашу казну.

Аристид грустно покачал головой:

– Я так и знал, Фемистокл, что твоя голова полна бредовых замыслов. Вот почему ты убеждаешь афинян перенести морскую гавань из Фалера в Пирей. В тебе сидит желание построить огромный флот, разместить который в Фалере просто невозможно.

– Фалер более уязвим для нападения с моря, нежели Пирей, – с воодушевлением заговорил Фемистокл. – Недавно я побывал в Пирее и осмотрел все тамошние бухты. Лучшего места для стоянки флота не найти!

Фемистокл начал говорить о том, что было бы неплохо убедить знатных афинян строить вскладчину быстроходные боевые корабли – триеры[10]. Описывая превосходство триер над диерами и монерами[11], которые до недавнего времени были главной силой в морских сражениях, Фемистокл так увлёкся, что не сразу заметил, что собеседник слушает его стоя.

– Я ухожу, Фемистокл, – с печальной торжественностью произнёс Аристид. – Мне искренне жаль, что нам не удалось договориться… в очередной раз. Я знаю, что твоё честолюбие рано или поздно тебя погубит. Но мне бы не хотелось, чтобы твоя гибель повлекла за собой и гибель нашего государства. Поэтому я был и остаюсь противником всех твоих начинаний, Фемистокл. Прощай!

– Прощай, Аристид, – негромко промолвил Фемистокл, глядя на прямую спину удаляющегося к выходу аристократа.

Придя в спальню и взобравшись на ложе, Фемистокл неловким движением разбудил супругу, которая, проснувшись, тут же спросила, с кем это он так долго беседовал.

– Ты не поверишь, Архиппа, приходил Аристид и набивался мне в друзья, – ответил Фемистокл, широко зевая.

Обычно он никогда не откровенничал с женой. Архиппа усмехнулась:

– Скорее Стесилай родит ребёнка, нежели Аристид станет твоим другом.

Этим замечанием Архиппа желала уколоть мужа, который в молодости увлекался мальчиками, в особенности красавчиком Стесилаем.

Стесилай приехал в Афины с острова Кеос лишь затем, чтобы подороже продать какому-нибудь знатному афинянину свою юношескую прелесть. Впрочем, к Стесилаю был неравнодушен и Аристид. Добиваясь взаимности развратного юнца, который поначалу тянул деньги с них обоих, Аристид и Фемистокл прониклись друг к другу лютой враждебностью, которая отличала их и на государственном поприще. В конце концов Стесилай отдал предпочтение Аристиду, поскольку тот был более знатен.

Стесилай прожил в доме Аристида почти три года, но затем нашёл себе другого покровителя, польстившись на его богатство и закрыв глаза на скверные черты его характера. Аристид же при своей честности и неподкупности был не настолько богат, чтобы сорить деньгами в той мере, в какой этого хотелось бы алчному Стесилаю. Друзья знали, что денежные дела у Аристида пошли из рук вон плохо, когда тот увлёкся Стесилаем. Родня Аристида и вовсе была возмущена слабохарактерностью столь умного мужа, бросившего к ногам похотливого красавчика все свои сбережения.

Когда Стесилай ушёл от Аристида к другому любовнику, многие вздохнули с облегчением, радуясь, что уважаемый всеми гражданин наконец-то избавился от позорившего его клейма сладострастника. Но мало кто знал, что Аристид тайно посылал Стесилаю любовные письма, в которых умолял его вернуться.

Жадный до денег Стесилай однажды продал одно из этих писем какому-то торговцу, имевшему зуб на Аристида, а тот, в свою очередь, перепродал это письмецо Фемистоклу, дабы влезть к нему в доверие. Фемистокл не поскупился и выкупил у Стесилая все письма Аристида, чтобы при случае использовать их с выгодой для себя.

В душе Фемистокл был рад тому, что Стесилай бросил Аристида. Но ещё большую радость ему доставляло осознание того, что Аристид и по сей день мучительно переносит эту разлуку. Подтверждением тому служили письма. Читая их, Фемистокл то хохотал до слёз, то кривился от презрения к человеку, на которого с таким почтением взирают афиняне, в то время как он с заискивающим самоуничижением выпрашивает ласки у проституирующего юнца.

Фемистокл и сам пережил душевные муки, когда понял, что ему не удастся долго обладать Стесилаем. Однако опуститься до того, чтобы писать жалобно-слезливые письма, Фемистокл не мог себе позволить. Такое даже не могло прийти ему в голову! Читая интимные послания Аристида, Фемистокл не столько поражался слабости честнейшего из афинян, сколько гордился своей душевной стойкостью, не позволявшей ему унижаться перед кем попало.