Виктор Поротников – Фемистокл (страница 14)
Афиняне вспомнили про Симонида после своей победы над халкидянами, которые в ту пору были союзниками лакедемонян. Спарта тогда была враждебна Афинам. Симонид сочинил замечательную эпитафию, посвящённую афинским воинам, павшим в той войне.
Затем Афины ввязались в войну с беотийцами и опять одержали победу. И снова Симонид воспел победу афинян своими стихами. Но особенно Симонид прославился, сочинив эпитафию афинянам, погибшим при Марафоне. Этот короткий проникновенный стих афинские дети учили в школах наряду с поэмами Гомера.
Тогда-то Симонид и подружился с Фемистоклом.
Этот дружеский союз то рвался, то возрождался. При всём своём честолюбии Симонид никогда не шёл на сделку с совестью ради славы или богатства, в отличие от беспринципного Фемистокла. К тому же Симонид был гораздо старше Фемистокла. Порой он позволял себе нравоучать сына Неокла, полагая, что тем самым выполняет некий дружеский долг. Но все нравоучения Симонида самонадеянный Фемистокл пропускал мимо ушей.
Симонид, разъезжая по Греции, общался в основном с аристократами и царями, людьми утончёнными и изысканными. Фемистокл же познавал жизнь и набирался политического опыта, общаясь главным образом с простонародьем. У простых людей была своя мораль, которая резко отличалась от мировоззрения аристократов. Простоватая манера общения афинских бедняков и метеков отнюдь не умаляла их способность остроумно выражать свои мысли, подмечая несуразное в действиях властей. Этих качеств, по мнению Фемистокла, не хватало аристократам в силу их обособленности от народа.
Симонида раздражала привычка Фемистокла постоянно выставлять аристократов в дурном свете. Симонид неизменно выступал в защиту знатных афинян, утверждая, что демос может управлять государством, но облагородить своё отечество, сделать его пристанищем Муз, на это демос не способен. Споры Симонида и Фемистокла часто завершались ссорами. Друзьям приходилось мирить их, но эта шаткая дружба поэта и политика держалась лишь до следующего спора.
Пирушка у Горгия удалась на славу именно потому, что сюда пожаловали Симонид и Фемистокл. Поэт блистал своими эпиграммами, которые он мог сочинять, не выходя из-за стола, с чашей в руке. Фемистокл, как обычно, сыпал шутками и остротами, коих в его памяти было великое множество. Поскольку большая часть острот Фемистокла имела весьма непристойный смысл, Горгий удалил из пиршественного покоя своего тринадцатилетнего сына, виновника торжества. Для именинника и его сверстников был накрыт стол на женской половине дома, куда не долетал шум голосов подвыпивших гостей.
Фемистокл и Симонид то и дело удалялись во внутренний дворик, чтобы побеседовать наедине. Симонида одолевала тревога по поводу слухов о скором и неизбежном нашествии персов на Элладу. Ему хотелось знать, что думает об этом деятельный Фемистокл и, самое главное, что он собирается предпринимать.
– Мне ведомо, что афинский демос взирает на тебя, как на бога! – молвил Симонид, прогуливаясь вместе с Фемистоклом вдоль колонн портика, идущих по всему периметру двора. – Я побывал в Фессалии и огорчён тем, что там увидел. Фессалийцы даже перед лицом грядущей с востока опасности не прекращают свои внутренние распри. Тамошние династы озабочены увеличением своих земельных владений и богатств. Они грызутся друг с другом, не желая понять, что персы, придя в Фессалию, лишат их и земли и власти.
– И ещё заставят фессалийцев сражаться под знамёнами персидского царя, – с усмешкой вставил Фемистокл.
– Вот именно, – покивал головой Симонид, приглаживая свою длинную завитую бороду. – Получается, что лишь Афины и Спарта призывают эллинов отстаивать свободу Эллады.
– Я слышал, правитель Краннона имеет около шести тысяч всадников, – сказал Фемистокл. – Так ли это?
Фемистоклу было известно, что Симонид довольно долго гостил в фессалийском городе Кранноне у тамошнего тирана Диакторида.
– Это правда, – ответил Симонид, – как и то, что Диакторид ведёт войну с перребами из-за города Аргисса. Я пытался повлиять на Диакторида, убедить его замириться с аргиссеянами ввиду угрозы персидского вторжения. Но всё было тщетно! – Симонид печально вздохнул и произнёс строфу из «Илиады»:
– А чем заняты Алевады? – спросил Фемистокл, знавший, что Симонид дружен и с могущественными владетелями Пеласгиотиды, центральной области Фессалии.
– Алевады воюют с магнетами, – досадливо махнул рукой Симонид, – это давняя распря.
– Алевады грызутся с магнетами из-за города Фаланна, – задумчиво обронил Фемистокл. – А вернее, из-за Темпейской долины, которую Алевады почему-то считают своей от моря и до гор.
В глазах Симонида, завешанных седыми бровями, промелькнуло удивление. Он всегда поражался всезнанию Фемистокла, который почти не покидал Афины, но тем не менее был прекрасно осведомлён обо всех событиях, происходящих в разных концах Греции.
– Да, вот уже почти полвека Алевады стараются вытеснить из Темпейской долины магнетов и перребов, – с сожалением в голосе заметил Симонид, – но те отчаянно сопротивляются, не желая покидать насиженных мест.
– Алевады – самый могущественный род в Фессалии, – промолвил Фемистокл. – При желании Алевады могли бы сплотить вокруг себя все тамошние племена, создав могучее царство на севере Эллады. Алевады могли бы в этом случае превзойти славой легендарных царей Пелея и Акаста. Вместо этого Алевады увязли в склоках с соседями, не желая делиться с ними плодородной землёй и пастбищами. Как это мелко и недальновидно!
Из Фессалии в Аттику Симонид добирался через земли фтиотийских ахейцев, малийцев, эпикнемидских локров и беотийцев. Повсюду, по словам Симонида, ходят слухи о приготовлениях персов к войне. И всё же местные правители как жили, так и живут, одолеваемые мелочной враждой и старыми обидами.
– Никто не задумывается о судьбе Эллады, да и о собственном будущем тоже, – досадовал Симонид. – В Фивах, Малиде, Локриде и Фтиотиде знают о создании в Коринфе союзной лиги греческих государств для войны с персами. Однако представители из этих государств до сих пор не появились в Коринфе.
– В этом нет ничего удивительного! – хмыкнул Фемистокл. – У фиванцев имеется большой зуб на афинян. Они требуют, чтобы афиняне вернули им городишко Ороп. Но этого никогда не будет. Локры и малийцы ненавидят лакедемонян после вторжения в их страну спартанского царя Клеомена.
– После того вторжения спартанцев минуло десять лет, – проворчал Симонид. – Пора бы локрам и малийцам забыть эту обиду. К тому же Клеомена уже нет в живых. Ныне трон Агиадов занимает его брат Леонид, не причинивший локрам и малийцам никакого вреда.
– Почему же ты не сказал об этом правителям Малиды и Локриды Эпикнемидской? – поинтересовался Фемистокл.
– Я пытался это сделать, но меня и слушать не стали! – обиженно воскликнул Симонид. – У малийцев назревают торжества в честь Геракла, на которых будут присутствовать и их соседи – локры. Когда у людей на уме пиршества и развлечения, то говорить об опасностях и грядущих невзгодах им совсем не хочется.
– Наши послы побывали в Фивах, Малиде и Локриде Эпикнемидской, – сказал Фемистокл. – Афиняне первыми протянули руку дружбы своим давним недругам – фиванцам. Но фиванцы не хотят вступать в синедрион из-за своих претензий на Ороп. Малийцы и локры заявили афинским послам, что к Афинам они не питают вражды, но со спартанцами им не по пути. Вот так-то!
– Фтиотийские ахейцы тоже относятся с неприязнью к спартанцам, – произнёс Симонид. – Оказывается, царь Клеомен когда-то принёс разорение и на их земли.
– В пору царствования в Спарте царя Клеомена фтиотийские ахейцы затеяли распрю с фессалийцами, а те призвали на помощь спартанцев, – пустился в разъяснения Фемистокл. – Спартанцы разбили ахейцев, попутно разграбив их города. Лакедемоняне угнали в рабство много ахейских юношей и девушек. Такое не забывается!
– Как это печально! – с горечью проговорил Симонид. – Ненависть разъединяет государства Эллады. Давняя вражда вынуждает эллинов вооружаться друг против друга. И это перед лицом страшной угрозы с Востока! Я страшусь того, что не могущество варваров, но взаимная ненависть ввергнет греческие государства в пучину рабства.
После беседы с Симонидом Фемистокл пришёл домой в унылом расположении духа, несмотря на то что весёлая, громкоголосая компания провожала его до самого порога.
Удаляющиеся пьяные голоса ещё не затихли вдалеке, а на расстроенного Фемистокла уже обрушился гнев его супруги.
– Опять приходила эта развратная кошка, бывшая блудница Анаис! Она хотела видеть тебя! – сердито шипела в лицо мужу разозлённая Архиппа. Возмущаться в полный голос она не смела, дабы не разбудить детей. – Чего ты отворачиваешься, Фемистокл? Смотри мне в глаза! Зачем эта паскудница таскается в наш дом? Что тебя связывает с этой гарпией?
Фемистокл хотел было поцеловать Архиппу, но та увернулась от его объятий.
– Разве я на Пниксе? В народном собрании? – пытался отшучиваться Фемистокл. – А я-то думал, что пришёл домой. Такие речевые обороты звучат только на Пниксе, дорогая. Как тебе не стыдно!
– Стыдно должно быть тебе, муженёк, – возмущалась Архиппа. – У тебя четверо детей, добродетельная жена, приличные родственники, замечательные друзья, а ты путаешься со всякими шлюхами! Как будто мало грязи выливают на тебя твои недруги, обвиняя в попустительстве мошенникам, в раздувании интриг. Тебе хочется, чтобы эвпатриды стали кричать на всех углах, что ты неисправимый развратник, что диктериады сами приходят к тебе домой под покровом ночи? Ты этого хочешь?