Виктор Поротников – Дарий (страница 6)

Арсам хоть и был в числе приглашённых, но не пришёл на пир, предпочтя дворцовому пиршеству скромный ужин в доме своего друга, у которого он остановился, приехав в Экбатаны. Гистасп же счёл неблагоразумным пренебрегать царским приглашением, тем более что милостью Бардии он был назначен сатрапом Парфии и Гиркании. Стало быть, Бардия доверяет ему. Парфия и Гиркания граничат с Мидией и землями кадусиев.

На пиру Гистасп сидел за одним столом с Отаной и Гобрием.

Гобрия Бардия оставил наместником Вавилонии. Отана из начальника конницы возвысился до сатрапа, ему Бардия доверил богатую провинцию – Сузиану.

Гистасп даже пошутил по этому поводу:

– Полагаю, друг Отана, своим назначением ты обязан красивым очам Фейдимы, которая досталась Бардии вместе с гаремом Камбиза. Всем ведомо, что твоя дочь – самый прекрасный цветок в царском гареме.

– Я не видел бактрианку, жену Бардии, но, говорят, её красота не может сравниться с красотой Фейдимы, – вставил Гобрий. – Кто знает, может, ты и прав, Гистасп.

– Я буду только рад, если моей дочери удастся завладеть сердцем Бардии, – сказал Отана. – Надеюсь, через Фейдиму мы сможем как-то воздействовать на Бардию. После сегодняшней тронной речи мне кажется, что Бардия немного повредился рассудком или же он находится под чьим-то очень сильным влиянием.

– Молчи, Отана! – тихо предостерёг Гобрий. – Рядом могут быть «уши» царя.

За столами и впрямь сидело немало мидян, кадусиев и бактрийцев.

Всё это были сторонники Бардии, с восторгом принявшие щедрые посулы царя. Бактрийцы и их соседи маргианцы из года в год страдали от алчных сборщиков налогов. Теперь, после царского указа о нормированных податях, злоупотребления чиновников резко снизятся. Мидяне, живущие в плодородных долинах, тоже задыхались от налогового бремени. Вдобавок мидяне были обязаны наравне с персами участвовать во всех военных походах, выставляя пехоту и конницу. Их потери на войне были гораздо ощутимее, нежели у тех же бактрийцев, которые выставляли только конницу, да и то не во всех случаях. Несколько лет мира, обещанные Бардией, были для мидян подобны дару богов!

Радовались обещанной мирной передышке и кадусии, ещё не оправившиеся от огромных потерь в Египте и Куше. Никогда ещё воины этого горного племени не уходили так далеко от своей страны. Вождям кадусиев казалось бессмысленным завоёвывать столь неплодородные земли – сплошные пески и камни. Ещё более бессмысленным занятием считали кадусии попытки удерживать в повиновении многочисленных вольнолюбивых египтян, находящихся под покровительством грозных богов с птичьими и звериными головами, но с фигурами людей.

– Будет лучше, если Бардия выведет своих воинов из Египта, покуда египтяне не истребили все персидские гарнизоны, – молвил один из военачальников кадусиев, весь увешанный золотыми амулетами. – Держава Ахеменидов достаточно велика и без Египта. Не лучше ли персам отправиться на завоевание Индии? Там живут племена, родственные нам, и нет такой жары, как в Египте.

– Ты ничего не знаешь! – возразил кадусию какой-то знатный перс. – За рекой Инд тоже простирается большая пустыня, и жара там ничуть не слабее, чем в Египте.

– Зато в Инде наверняка не водятся зубастые твари, которых так много в Ниле, – сказал кадусий. – Одному из моих воинов это чудовище откусило ногу, когда тот забрёл на мелководье.

– Ты имеешь в виду крокодилов, друг мой, – заметил Гистасп. – Уверяю тебя, крокодилы водятся и в Инде. Тамошние племена делают панцири из крокодиловой кожи.

– Если инды убивают крокодилов, значит, они не поклоняются им, как это делают египтяне, – усмехнулся кадусий. – И то хорошо. Зато Индия ближе к нам, нежели этот проклятый Египет!

– Оставьте эти разговоры, друзья, – громко обратился к гостям Прексасп, назначенный «оком царя». – В ближайшие три-четыре года все народы Персидской державы будут наслаждаться миром и покоем по воле мудрого Бардии. Мечи и копья будут спать. У всех нас появится больше времени для охоты, воспитания молодёжи и приятного досуга с любимыми женщинами. Давайте лучше поговорим о женской красоте. Право, это более интересная тема, чем дальние страны с их непонятными обычаями и ужасными крокодилами…

Среди гостей раздался смех.

– Отлично сказано, Прексасп! – воскликнул Гаумата, сидящий за одним столом с царём, как и полагалось сидеть на пирах хазарапату[21].

Гаумата находился в приподнятом настроении, зная, что в отведённых для него покоях дворца его дожидается Атосса. Она сама пожелала ещё до свадьбы разделить с ним ложе. Этому не стал противиться и Бардия, переселив сестру из гарема в покои своего друга. Гаумата был благодарен Бардии не только за самую высокую должность в государстве после царя, но и за желание породниться с ним.

Бардия полагал, что Гаумата и его брат Смердис происходят из древнего рода мидийских царей, хотя на самом деле это было не так. Предки Гауматы состояли в свите последнего мидийского царя Астиага[22], который в знак особого расположения подарил одному из них красавицу из своего гарема. Впоследствии распространился слух, будто эта красивая наложница являлась внебрачной дочерью Астиага.

Гаумата не верил в эту легенду, однако и не опровергал её на людях, ибо она возвышала их с братом над всей мидийской знатью, давно утратившей свои царственные корни.

Гаумата шёл глухими коридорами дворца, следуя за рабом, который нёс в руке масляный светильник. Чёрный мрак, наползая из всех углов, заполнял огромные помещения. Робкий огонёк светильника под мрачными сводами казался мотыльком, затерявшимся в тёмной зловещей безбрежности. Если на пути встречался очередной поворот или попадались ступени, тогда раб замедлял шаг, дабы захмелевший Гаумата мог опереться на его плечо.

Пир между тем всё ещё продолжался. Бардия отпустил Гаумату, понимая, что тому не терпится уединиться с Атоссой.

Впрочем, пустота и мрак царских чертогов были обманчивы. Вот впереди обозначился жёлтый свет, осветив часть глухой стены. Ещё один поворот – и взору Гауматы предстал широкий проём высоких резных дверей, массивные створы которых были гостеприимно распахнуты. У дверей стояли два вооружённых стражника и два евнуха в длинных одеждах. Два факела, вставленные в медные кольца, закреплённые на стенах, ярко озаряли широкий коридор.

Завидев Гаумату, евнухи низко поклонились. Стражники, наоборот, вытянулись в струнку, приставив копьё к носку правой ноги.

Гаумата позволил рабу удалиться: далее он доберётся сам.

…Флюоритовые кадильницы на высоких изящных подставках озаряли спальный покой неверным подрагивающим сиянием, в воздухе расползалась тончайшая благовонная дымка, рождавшаяся в небольшой бронзовой курильнице. Посреди комнаты стоял низкий овальный стол, уставленный яствами. В глубине, за кисейными занавесками виднелось широкое ложе, ножки которого в виде львиных лап утопали в густом ворсе пушистого ковра с жёлто-красными узорами. Стены тоже были увешаны коврами.

Из-за ширмы, украшенной гирляндами цветов, вышла молодая женщина, лёгкая, как видение. Это была Атосса.

Гаумата слегка поклонился.

Он впервые видел Атоссу так близко, да ещё с распущенными волосами и в прозрачном одеянии, сквозь которое просвечивало её прекрасное обнажённое тело. То, что дочь великого Кира отныне будет принадлежать ему, вдруг наполнило Гаумату непонятной робостью, словно дух грозного царя витал в ароматном полумраке, пристально наблюдая за ним.

От волнения Гаумата даже не расслышал, что сказала ему Атосса. Лишь по жесту её обнажённой руки Гаумата догадался, что она приглашает его к столу.

Гаумата опустился на мягкие подушки, поджав под себя ноги.

Атосса устроилась напротив него на низкой скамеечке.

Стоявший сбоку светильник освещал благородное лицо Атоссы, полное созерцательной задумчивости. Взгляд её серо-зелёных глаз таил в себе скрытую надменность. Светлые дугообразные брови, золото пышных волос, ниспадающих на грудь и плечи, прямой нос и красиво очерченные уста – всё лишь подчёркивало её царственную породу.

Неяркое пламя светильника придавало матовый блеск её коже. Сквозь тонкую ткань лёгкого одеяния проступала высокая грудь Атоссы с упругими сосками.

У Гауматы участилось сердцебиение, кровь зашумела у него в ушах.

Тем временем Атосса принялась расспрашивать Гаумату о том, кому из известных ей вельмож повезло больше на милости нового царя, кому – меньше, а кто вообще остался ни с чем. Гаумата сбивчиво отвечал на вопросы Атоссы, его мысли путались в голове, полной хмеля и сладострастного томления. Атосса, как и любая красивая женщина, догадывалась, сколь возбуждающе действуют на Гаумату её откровенный наряд и ленивые движения обнажённых рук. Порой Атоссе приходилось проявлять настойчивость, чтобы добиться от Гауматы нужного ей ответа. Страстное возбуждение переполняло Гаумату, но Атосса делала вид, что не замечает этого.

– Так, ты говоришь, что Арсам, отец Гистаспа, не получил сатрапию. Почему? Ведь он же Ахеменид, как и Бардия. Ты слышишь меня, Гаумата? – Атосса отщипнула от грозди винограда крупную ягоду и бросила её в мидийца. – Ответь же мне! Или ты уже засыпаешь?

– Как я могу заснуть, если предо мной сидит такая красавица! – Гаумата похотливо улыбнулся. – Я был наслышан о твоей красоте, Атосса, но, увидев тебя воочию…