Виктор Печорин – Ловушка неверия или Путь в никуда. Критическая история атеизма (страница 2)
–
– Деревня Балев. Отцу Мелье было поручено обслуживать оба прихода – в Этрепиньи и в Балев.
Гийотен кивнул и продолжил:
–
Нотариус развел руками, поймав на себе удивленный взгляд отца Гийотена, который продолжил:
Нотариус отрицательно мотнул головой.
– Увы. Полистайте дальше. Я там специально закладочки сделал.
Разложив рукопись на обеденном столе, отец Гийотен стал её перелистывать, время от времени бросая растерянные взгляды на собеседника, а иногда хватаясь за голову.
И было от чего.
– Да это же… – отшатнувшись от рукописи, произнес, наконец, кюре, – Я даже слов не нахожу… Это самое жуткое кощунство из всех, что мне когда- либо доводилось слышать… Этот Мелье – настоящее чудовище. То, что он тут понаписал, – просто уму непостижимо! Как мог такой человек исполнять обязанности священника, служить мессы, совершать таинства, принимать исповеди, отпускать грехи именем Бога, которого он отрицал?!
– Это вы ещё не дошли до того места, где он пишет про Господа нашего Иисуса Христа! – добавил нотариус.
– Нет, нет, даже не хочу этого слышать!
– Теперь вы понимаете, падре, в каком я нахожусь затруднении, и почему мне понадобился ваш совет?
– Вы правильно сделали, сударь, что предупредили.
– Так вы, отче, по- прежнему уверены, что из уважения к последней воле покойного следует огласить вот это всё в церкви после воскресной мессы?
– Ни в коем случае! Пока я жив, ни за что не позволю осквернять храм Божий подобной мерзостью. Думаю, эту гнусную писанину нужно. немедленно уничтожить.
– Уничтожить завещание? Кто же после этого станет обращаться к нотариусу, у которого завещания пропадают, а тем более намеренно уничтожаются?
– Но нельзя же допустить, чтобы этот документ попал в некомпетентные руки и сделался источником новой ереси. Тем более – дать такой козырь янсенистам.
– Об этом не мне судить, отче. По закону я обязан огласить завещание не позднее ближайшего вторника. Это крайний срок.
– Так что же нам делать? – растерянно произнес кюре, машинально выводя на листе бумаги: «ОГЛАСИТЬ НЕЛЬЗЯ УНИЧТОЖИТЬ». Взглянув на листок с надписью, он ткнул в него пальцем:
– Все зависит от того, где поставить запятую.
– Простите, святой отец, – промолвил нотариус, вновь отирая пот со лба. – Не найдется ли у вас чего-нибудь выпить?
– Кажется, где- то был кагор. Подойдет?
– Давайте, – обреченно пробормотал нотариус.
Они выпили. В комнате вновь повисла тишина, прерываемая только жужжанием мухи.
– Постойте- ка! – внезапно осенило священника. – А нельзя ли найти повода, хотя бы чисто формального, для того, чтобы… ну, скажем… не признать эти записки завещанием? Если это не завещание…
– Тогда, я не обязан был бы его оглашать… – подхватил нотариус. – Святой отец, вы гений! Посмотрим, посмотрим, – приговаривал он, вертя в руках титульный лист документа. – Обычно- то мы не сильно придираемся. Если документ составлен завещателем собственноручно или заверен свидетелями или нотариусом, на мелкие формальности никто внимания не обращает. Но тут случай особый. Поэтому… Ну что ж, дайте подумать…
Французская юриспруденция, – размышлял он вслух, – признает три вида завещаний: testament olographe или собственноручное, testament authentique или нотариально засвидетельствованное, и testament mystique – тайное. Последние два вида завещаний должны быть заверены нотариально в присутствии свидетелей. Разница только в том, что тайное находится в запечатанном конверте. Завещание преподобного Мелье как раз было в конверте. Однако оно не имело нотариального заверения. Стало быть, его нельзя признать. ни тайным, ни аутентичным. Так?
– Похоже на то, – согласился кюре.
– Тогда остается только один вариант – собственноручное завещание. Это самый простой вариант, но и самый уязвимый. Если такое завещание по какой- то причине будет утеряно или уничтожено, – нет возможности доказать, что оно вообще существовало, – ведь нет ни нотариальной записи, ни свидетелей, которые могли бы подтвердить его наличие.
Собственноручное завещание должно быть полностью написано, датировано и подписано самим наследодателем. Таково требование закона. А что мы имеем в данном случае? Завещание написано, очевидно, почерком преподобного Мелье и под ним стоит его подпись. Но вот дата на документе, извольте видеть, отсутствует.
– И впрямь! А где должна быть дата?
– Она может быть на первой странице, или в конце, где подпись. Но главное, она должна быть. А тут её нет!
– И это является поводом, чтобы не признать этот документ завещанием?
– Как я уже сказал, обычно это препятствием не является. Но формально – да. Требование к форме завещания не выполнено.
– Хорошо. Что-нибудь ещё? – спросил кюре, подливая нотариусу кагора.
– Да! – воскликнул тот, почувствовав азарт охотника. – Завещание не должно содержать невозможных или противозаконных условий, а также условий, противоречащих добрым нравам. Добрым нравам, заметьте! Разве содержащиеся в этом документе утверждения о ложности христианской религии и о том, что Бог есть человеческая выдумка, не противоречат добрым нравам? Не говоря уже о тех гадостях, которые преподобный написал про Христа?
Кроме того, закон требует, чтобы завещатель был дееспособным и в здравом рассудке. Наличие пороков воли закон считает основанием для признания завещания недействительным. Между тем, хотя этот факт решено было не придавать огласке, имеются обоснованные подозрения и даже показания свидетелей, что отец Мелье покинул этот мир не вполне естественным образом.
– Вот как?
– Да! Он намеренно перестал принимать пищу, тем самым совершив грех самоубийства. Вряд ли такой поступок свидетельствует о душевном здоровье. Скорее его можно расценить как порок воли!
– Браво, мэтр! – воскликнул священник. – Итак, мы имеем не одну, а целых три причины не признавать эти записки завещанием! А значит…
– А значит, – подхватил раскрасневшийся от гордости и кагора. нотариус, – запятую мы поставим здесь!
И, макнув перо в чернильницу, вывел жирную запятую, больше похожую на кляксу, после слова «нельзя»: «ОГЛАСИТЬ НЕЛЬЗЯ, УНИЧТОЖИТЬ».
К такому же выводу пришел архиепископ Реймсский, монсеньор Арман де Роган-Гемене5, в канцелярию которого также поступил экземпляр Завещания с тем же требованием – огласить его перед прихожанами.
Архиепископа более всего поразило признание покойного священника, что тот много лет исполнял пастырские обязанности в двух вверенных ему приходах, не только не имея при этом веры в Бога, но, наоборот, пребывая в твердой уверенности, что Бога нет.
– Это же, как минимум, два поколения взращено на ядовитых побегах неверия и нигилизма, – сокрушался архиепископ, размешивая кочергой догорающие листочки с записями священника- перевертыша. – Какие же представления сформировались в сознании жителей Этрепиньи и Балэв под тлетворным влиянием лжепастыря?
– И ведь как ловко маскировался, мерзавец! – негодовал архиепископ. – Оба мои предшественника, и монсеньор ле Телье и кардинал де Майи, которые знали его много лет и неоднократно посещали его приходы, ничего подозрительного не усмотрели! В отчетах о епархиальных ревизиях отмечено только сожительство отца Мелье с молодой девицей, которую он выдавал за свою кузину, да небрежное содержание храмовых зданий. Но такие замечания к какому сельскому кюре не предъяви, буквально через одного – не ошибешься. Слабость плоти естественна, а потому извинительна. Но кощунственное отрицание божественного величия… Это дело другое. Этому нет оправдания!
Оба экземпляра завещания отца Мелье были уничтожены. Так бы мы и не узнали, что за крамольные мысли содержались в посмертных записках сельского священника, если бы он предусмотрительно не сделал ещё одну, третью копию Завещания, и не передал её своему приятелю адвокату Леру, известному своими либеральными взглядами.
Леру рукопись сохранил. Он даже пытался ее опубликовать, но не нашёл ни одного издателя, который бы за это взялся.
В течение ста тридцати пять лет текст «Завещания» ходил по рукам в рукописных копиях6, как правило – в виде кратких конспектов, сделавшись чем- то вроде «священного писания» для атеистов, которые самого Жана Мелье стали воспринимать как пророка новой веры.
Осенью I793 года (начало II года по новому революционному календарю7) философ – революционер Жан- Батист Клоотс, объявивший себя «личным врагом Бога», предложил установить скульптурное изображение. новоявленного пророка в храме культа Разума, которым революционеры заменили отмененную ими христианскую религию. Под храм Разума (фр.