Виктор Печорин – Ловушка неверия или Путь в никуда. Критическая история атеизма (страница 10)

Этим оправданием аморальности наш герой пробивает последнее дно, доведя атеизм. до его логического завершения.

Лаконичную, но при этом исчерпывающую характеристику учению Феодора можно найти у Епифания Кипрского, который указывает на. прямую связь между безбожием Феодора и его аморализмом:

«Феодор, прозванный атеистом, утверждал, что слова о Боге – пустословие, ибо он думал, что божества нет, – и ради этого убеждал всех красть, нарушать клятву, грабить и не умирать за Отечество; он говорил, что одно для всех отечество – мир; говорил, что только счастливый хорош, но что несчастного должно избегать, хотя бы он был и мудрец, и что неразумного и непокорного должно считать богачом»36.

Современники восприняли эту теорию по- разному.

«Учение», оправдывающее совершение поступков, осуждаемых обществом и религией и позволяющее ради собственного удовольствия не считаться с интересами других, нашло немало приверженцев, из которых в скором времени. сформировалась целая секта, названная «феодореи», по имени их духовного лидера. Доктрины этой секты Феодор сформулировал в ряде написанных им книг, в которых оправдывал и обосновывал своё учение. В том числе он написал книгу под названием «О богах» (др. – греч. περὶ Θεῶν), в которой отрицал существование богов. и высмеивал религиозную веру.

Несмотря на свою непримиримость по отношению к богам, Феодор, по свидетельству Диогена Лаэртия, не возражал, чтобы его самого называли… Богом. Не исключено, что Богом своего лидера стали называть члены его секты, предположив, что отвергнутые им «боги, которые всё запрещают» (др. – греч. ο θεός απαγορεύει) – это ненастоящие боги, а настоящий Бог, тот, кто дарует свободу делать всё, что хочешь (др. – греч. θεός δωρητής), то есть сам Феодор, имя которого можно перевести как «Бог дарующий».

У здоровой части общества деятельность секты феодореев и учение их лидера, оправдывающее асоциальное поведение и попирающее традиционные ценности, вызвало отвращение и отторжение, что послужило поводом к изгнанию проповедника аморализма из Кирены.

Изгнанный из родного города Феодор нашел пристанище в Афинах, где продолжал проповедовать свое учение. Однако афиняне, усмотрев в деятельности софистов-атеистов и поддерживающей их аристократической партии угрозу традиционным ценностям и демократическим институтам, предъявили ему обвинение в нечестии37, такое же, как Диагору и Сократу. Избежать суда Феодору помог сочувствующий ему Деметрий Фалерский, бывший в ту пору диктатором Афин. Правда, через некоторое время и сам Деметрий, лишившись поддержки афинян, вынужден был бежать в Египет (ок. 297 года до н. э.), где его приютил тамошний правитель Птолемей I Сотер. Не дожидаясь, пока разгневанные афиняне привлекут его к суду, наш герой последовал за своим покровителем. Но ничто не вечно под луной. После смерти Птолемея I (это случилось в 283 или 282 году до н. э. ) отставной афинский диктатор и в Египте оказался не в чести. Новый правитель страны отправил его в ссылку, в деревню, где тот вскоре и умер. Атеисту по прозвищу «Бог» ничего не оставалось, как искать себе другого покровителя. И он нашел его в лице авантюриста Магаса, который сначала был египетским наместником Кирены, а потом провозгласил себя царем этого города. Покровительство самопровозглашенного царя позволило. Феодору провести остаток жизни в родном городе. После его кончины секта феодореев разбежалась, оставив по себе у граждан Кирены недобрую память.

Главая пятая. Онтогенез атеизма

На примере Демокрита, Диагора и Феодора, а также индийских локакятиков можно проследить этапы эволюции атеизма в дохристианскую эпоху. Их учения и их личные истории наглядно демонстрируют, как атеизм естественным образом приводит к аморализму, асоциальному поведению, крайнему эгоизму и, достигнув предела деградации, дальше которого двигаться уже некуда, разрушает сам себя.

Таково было завершение первого цикла онтогенеза атеизма: он проистекает из материализма, а заканчивается аморализмом. В дальнейшем этот цикл будет постоянно повторяться в той же самой последовательности, будто бы блуждая в том же лабиринте, поскольку мировоззрение, основанное на отрицании, обречено на бесплодие и не способно к творческому развитию.

Последняя стадия античного атеизма совпала с появлением христианства, пришедшего на смену эллинистическому политеизму, и это породило парадоксальную коллаборацию атеистов с раннехристианскими апологетами. Эти две, казалось бы, полярно противоположные силы объединила общая нелюбовь к языческой религии. Атеисты высмеивали и отрицали существование Зевса, Меркурия, Афродиты, Марса, Геракла и прочих божеств. Христианские богословы делали то же самое. А сторонники прежней политеистической религии обвиняли христиан в нечестии и безбожии за отказ от поклонения языческим божествам. «Они – нечестивые безбожники, отвергнувшие отечественных богов, благодаря которым держится всякий народ и всякое государство…», – отзывался о христианах неоплатоник Порфирий.

Ничто не сближает больше, чем общий враг. Христианские богословы увидели в древнегреческих и римских атеистах своих союзников, и не стеснялись публично ими восхищаться и их защищать.

«Удивляюсь я, – писал, например. Климент Александрийский, – каким это образом прозвали “безбожниками” Эвгемера Акрагантского, Никанора Кипрского, Гиппона, Диагора из Мелоса, Феодора из Кирены и многих других, которые в жизни отличались целомудрием и проницательнее прочих людей разглядели заблуждение [язычников] относительно богов»38.

Отец церкви, расхваливающий атеистов, выглядит действительно занимательно: яркий пример того, что крайности сходятся. Особенно трогательно – про «целомудрие» певца аморализма Феодора, главаря секты нечестивцев.

Впрочем, это был всего лишь тактический союз по принципу «враг моего врага – мой друг», а потому мезальянс христианства с языческими атеистами оказался недолговечным.

Подточив, подобно жучкам-древоточцам «отеческую» религию изнутри, античный атеизм сам оказался погребён под её руинами: закономерный жизненный цикл любых паразитарных видов.

Когда христианство одержало победу над язычеством, оно оказалось столь же нетерпимым к атеизму, как и его поверженные соперники. Теперь уже христиане обвиняли язычников в том же, в чем язычники совсем недавно обвиняли их: «вы,… язычники по плоти, были в то время без Христа… чужды заветов обетования, не имели надежды и были безбожники (ἄθεοι) в мире» (Еф 2, 12).

Христианские богословы объявили безбожие главным признаком. антихриста, а распространение безбожия среди людей – сигналом, предваряющим пришествие антихриста: «…Ибо день тот не придет, доколе не придет прежде отступление и не откроется человек греха, сын погибели…». Следствием этого отступления станет осуждение безбожников: «… да будут осуждены все, не веровавшие истине, но возлюбившие неправду» (2 Фес 2. 12).

Термин «атеизм» стал применяться (исключительно в негативном смысле) в отношении некоторых еретических учений или для обличения политических противников. Слово «атеист» считалось бранным, – его бросали как перчатку в лицо оппоненту, но никто не применял этот оскорбительный эпитет к себе.

Хотя в пылу теологических баталий, сопровождавших христианство на протяжении всей его истории, отдельные учения, не соответствующие официальной догматике, иногда и назывались атеистическими, а их авторы и последователи – атеистами (безбожниками), на самом деле они, как правило, таковыми не являлись: кому в трезвом уме захочется прослыть пособником антихриста? В записях средневековых авторов можно встретить упоминания о людях, проявляющих равнодушие к религии и не посещающих церковные службы, но объяснялось это не их приверженностью атеистическому мировоззрению, а обыкновенной ленью или невежеством.

Такое положение сохранялось на протяжении всего средневекового периода, вплоть до эпохи Ренессанса и начала Реформации. Любопытно, что новый импульс к возрождению атеистических идей исходил именно от служителей церкви.

Глава шестая. Ловушка для отступника

Измученный долгим переходом, вымокший до нитки под непрекращающимся уже несколько суток дождем, Криштовао наконец- то смог обогреться и высушить свою одежду у очага в минка – крестьянской лачуге. По крайней мере, здесь была крыша, защищающая от низвергающейся с небес влаги, и сухая циновка. Хозяин лачуги, – он назвался именем Нобу, – прежде чем их впустить, поинтересовался, не христиане ли они, часом? И не будет ли у него неприятностей? Путники заверили его, что сопровождают учёного лекаря и предложили два моммэ39 за ночлег и еду. Попробовав монеты на зуб, Нобу поклонился ученому человеку и предложил ему удобное место у очага, пока жена готовит ужин.

– А вам придется переночевать в хлеву, – сказал Нобу спутникам лекаря, – в доме для всех места не хватит.

Подкрепившись ячменным варевом, сдобренным растертыми корнями дайкона, Криштовао с удовольствием вытянул гудевшие от усталости ноги на соломенной подстилке и почти мгновенно уснул. Крестьянин и его жена ещё какое- то время возились с домашними делами, и, наконец. погасив чадящий светильник, тоже отправились на боковую. Однако их сон был прерван стуком в дверь.