Виктор Островский – Жизнь Большой Реки (страница 37)

Оставим, однако, давнюю и недавнюю историю. Во время моего плавания город Парана тоже сыграл историческую роль: я лишился там экипажа.

Не было ни катастрофы, ни дезертирства. Официальным, так сказать, дипломатичным поводом послужил приближавшийся тогда срок вступительных экзаменов в университет. Сейчас без всяких обиняков можно сообщить подлинную причину. Она может быть наглядным примером того, как крошечная мушка способна перечеркнуть планы людей.

Муха ура, называемая так на языке гуарани, прокусывает кожу и откладывает под нее яичко, к счастью, всего лишь одно. Спустя некоторое время из него вылупляется прожорливая личинка, которая дышит через отверстие, проделанное мухой при кладке яйца. Паразит растет, жиреет, достигает в длину полутора сантиметров, превращается в куколку, а затем из расширенного отверстия вылезает на белый свет новая ура. А тем временем под кожей жертвы, естественно, образуется болезненный гнойный нарыв. Появляется опасность общего заражения крови.

В этих краях ура — бич не только домашнего скота и других четвероногих существ. Помню подстреленного тукана, на теле которого я нашел три нарыва с созревающим потомством мухи ура. Видимо, большой клюв птицы не годился для тонкой процедуры извлечения паразитов. Мама ура не брезгует и человеческой кожей, пользуясь любой возможностью подложить под нее «кукушечье яйцо». Что откормка такого червячка собственным мясом не доставляет никакого удовольствия, я знаю из собственного опыта. Правда, из меня не вылетела ни одна муха. Меня научили прерывать процесс развития личинки и ликвидировать болезненный нарыв способом простым и радикальным. Как только кожа начинает чесаться и под ней прощупывается в этом месте что-то твердое, а из отверстия сочится гной, можно не сомневаться: ура. Тогда нужно приложить к отверстию кусочек свежей солонины и тщательно залепить пластырем. Лишенный притока воздуха, паразит будет стремиться к поверхности и через отверстие начнет въедаться в солонину. Непременное условие: операцию эту следует проделать как можно раньше.

Ну а если ура коварно отложит яйцо в таком месте, которое, допустим, трудно осмотреть? Именно так получилось с Лялё. Уже за несколько дней до прибытия в порт Парана я стал обращать внимание на то, как он странно ведет себя. Усаживался осторожно, как-то боком, что-то подкладывал себе под ягодицы. Упрямый парень. Или он не понимал серьезности своей «болезни», или стеснялся сказать мне о ней. Откормил он уру, что тут говорить. И было уже поздно прибегать к лечению солониной. Болячка выглядела отвратительно. Каждый байдарочник поймет, каково грести, если у тебя нарыв на ягодице.

Обстоятельное лечение требовало времени. Мы же им не располагали. И Лялё остался в Паране. Маленький Давид победил великана Голиафа. Муха, жалкая муха лишила меня замечательного спутника.

Невеселым было наше прощание. Настроение нам не улучшили ни радушие новых знакомых, ни энтузиазм прессы. Лялё был удручен. Ничего не поделаешь: не повезло. Мне тоже не повезло.

_{НЕГОСТЕПРИИМНЫ ОБРЫВИСТЫЕ И ГОЛЫЕ БЕРЕГА НИЖНЕЙ ПАРАНЫ}

Из порта я выплываю в сопровождении кортежа моторных лодок. По прибрежному шоссе мчит кавалькада моторизованных болельщиков. Последние пожелания, возгласы. Моторки возвращаются, шоссе сворачивает от берета. Я остаюсь один. Один на один с Параной.

Последняя фраза звучит несколько выспренне, но, однако, соответствует и действительности, и моему самочувствию. Я подвожу краткий итог тому, что мне предстоит, обдумываю план путешествия.

Мне осталось проплыть еще более семисот километров. До необдуманно назначенного срока прибытия в конечный пункт у меня есть две недели. То есть в среднем на каждые сутки приходится пятьдесят километров. Это не много, но и не мало. Река в ее нижнем течении движется довольно лениво. Начало марта здесь — ранняя осень. Неустойчивая погода, боковые или даже лобовые ветры. У легкой двухместной байдарочки сейчас появился недостаток: с одним гребцом на заднем сиденье нос у нее задирается вверх, что создает большие трудности в ветреную погоду. Напрашивающийся вывод: я должен использовать каждую минуту затишья, должен любой ценой делать запас километров — на черный день. Плавание в одиночку еще неудобно и тем, что практически исключает возможность пополнять провиант в прибрежных городах и селениях: нет второго человека, который сторожил бы лодку и имущество. Поэтому на дне байдарки лежит двухнедельный запас продовольствия. Я подобрал его так, чтобы как можно меньше времени тратить на приготовление еды. Спешка заставляет забыть о реке-кормилице, о рыбной ловле и охоте. Потрошить, чистить, готовить добычу — все это требует слишком много времени. Значительно проще открыть банку с консервами и съесть их, не вылезая из лодки.

Прошу извинить меня за перечисление, быть может, скучных подробностей. Но в скором будущем они оказались обстоятельствами весьма существенными.

К счастью, погода хорошая. Наученный встречей с памперо, я предусмотрительно все закрепил, привязал к каркасу байдарки, вещи «нежные» — в пластиковых мешочках. В ногах стоит большой чайник. Раз в сутки я завариваю в нем мате, в кипящую воду бросаю несколько горстей йербы. Крепкий напиток не только хорошо утоляет жажду, но и прогоняет сонливость.

Меняется характер берегов. Левый, все еще принадлежащий провинции Энтре-Риос, становится ниже и расчленяется. Зато правый вздымается отвесно. Ширина реки между ними измеряется километрами. Я стараюсь не выходить на середину больших проток. Только при совершенно падежной погоде и полном безветрии я вывожу байдарку на главный стрежень разветвленной на рукава Параны. Вдоль стрежня течение самое быстрое, самое благоприятное. На буях, обозначающих фарватер, цифры километража. Я контролирую пройденное расстояние и знаю, сколько мне осталось. 750 километров, 700, 580, 500…

Если поднимается ветер, то делать нечего — приходится приставать к берегу и ждать. Против ветра я не в состоянии грести, сильные порывы даже толкают байдарку вспять. Ветер — это вынужденный отдых. Лишь два-три раза, когда небо затягивалось тучами и грозило ливнем, я позволил себе роскошь поставить палатку. Здесь часть времени я греб, плывя до самых сумерек, чтобы в последний момент, светя себе фонариком, разложить на берегу палатку и одеяла, завернуться в них и, как заяц у кочки, дремать, пока не покажется луна. Лунными ночами я дорожил. Используя затишья, я плыл, плыл и плыл.

Эти лунные ночи запечатлены в моей благодарной памяти. Хотя, собственно говоря, вокруг ничего особенного не происходило, они были такие живописные! Серебряный свет, заливающий реку, темный контур берега, видимого с одной или с другой стороны, тишина, которую нарушали лишь легкие всплески разрезаемой носом воды и звук падающих с весла капель… Я откладывал весло и давал течению сносить себя. Тишина тогда была такая, что слышалось чуть ли не пульсирование собственной крови. В ясные ночи я старался держаться стрежня — из-за течения и красных огоньков, горевших на некоторых буях. Если я дремал, то чутко, настороженно. На сонной реке шум приближающегося судна или моторной барки доносился издалека и сразу будил меня. Тогда я уходил с фарватера. И лишь когда луна опускалась и вот-вот должен был наступить мрак, я искал берег и биваковал до утренней зорьки.

Такой распорядок дня и ночи, то есть плавание без отдыха, позволил мне опередить свой график. Уже в запасе у меня был целый день, два дня, три… Однажды я отмахал за сутки более ста километров.

Я встречал в те дни старых знакомых. Прежде всего, большой пассажирский пароход «Сьюдад де Буэнос-Айрес», который мы первый раз увидели в порту Корриентесе; несколькими днями позже он обогнал нас, плывя к столице. Сейчас мы проходим мимо друг друга по фарватеру. С высоких палуб пассажиры махали платками и шляпами. Видимо, им кто-то рассказал об удивительной байдарочке.

Зато несколькими днями позже… О, про это я должен рассказать поподробнее. Итак, еще через несколько дней я снова увидел «Сьюдад де Буэнос-Айрес». Он уже возвращался из Корриентеса и догонял меня, плывя вниз по реке. Я испугался: было похоже, что «пассажир» взял курс прямо на меня, словно бы не видя моей скорлупки. Он быстро приближался, вырастал надо мной. В панике, гробя изо всех сил, я стал улепетывать с его дороги. Ведь грозило не только столкновение (если можно назвать столкновением тот момент, когда огромный пароход проплывает над крошечной байдарочкой), но и опасность, что байдарка будет перевернута большой волной, которую поднимает судно. Я не догадывался о намерениях капитана. На некотором расстоянии от меня он застопорил машины. Все медленное скользил по воде колосс, пока наконец не остановился, несомый только течением. Мы оказались почти «борт о борт», с промежутком между нами в несколько десятков метров. На палубах полно пассажиров. Кричат, размахивают руками… Отчетливо вижу на мостике капитана. Он подносит ладонь к козырьку фуражки. И сирена… Ревет сирена. Раз, другой, третий. Нет, это не сон. Это большой «пассажир» приветствует моего «Трампа», салютует ему. Как ответить на такие почести? Как отсалютовать? Я знаю, что это делают, поднимая и опуская флаг. Но мой флажок намертво прикреплен к верхушке мачточки. Поэтому, набрав полные легкие воздуха, я приветствую «Сьюдад де Буэнос-Айрес», капитана и пассажиров диким воплем, победным кличем индейцев гуарани — сапукай: