Виктор Островский – Жизнь Большой Реки (страница 36)
Не может быть и речи о стирке, приведении в порядок одежды, о внешнем виде. Заржавевшие бритвенные лезвия заставляют смириться со щетиной на наших лицах. Хорошо что хоть голод нам пока не угрожает: у нас есть несколько банок консервов. Еду запиваем горячей водой. Благословением оказывается зажигалка, из которой можно «вычиркать» огонь. Прощаемся с негостеприимным берегом, с нависшим обрывом, обогащенные грустным опытом. Вывод из него такой: во-первых, по давать обманывать себя хорошей погодой, на канчас абиертас, на бескрайних пойменных протоках, лучше всего держаться поближе к берегу; во-вторых, по возможности все, включая продукты, держать в непромокаемых мешках. Причем постоянно. Эта последняя мера весьма мне помогла, и, более того, она спасла мне жизнь. Но это потом. А пока «Трамп», снова отправляясь в путь, напоминает цыганскую кибитку: вместо затеняющего тента мы развесили штаны, рубашки и другие принадлежности туалета.
Гребем с утра до сумерек. Погода хорошая, но настроение ниже среднего. На третий день входим в порт Гоя. Я пишу «входим», как подобает писать о судне.
Утопающий в зелени и цветах городок Гоя лежит далеко от берега, к порту от реки ведет канал. С кратким пребыванием в Гое у меня связано воспоминание о забавном эпизоде. В порту мы появились в полдень. Ни души! В чем дело, черт возьми? Начать нужно с поисков «властей». Пристаем к пустому мосту у здания префектуры. Лялё остается в лодке, а я отправляюсь на поиски. Через широко распахнутые двери вхожу прямо в святая святых канцелярии. За барьером дремлет сержант с импозантной фигурой.
Еще с давних времен, когда я призывался в армию, у меня сохранилось огромное почтение к шуткам, скажем, взводного, не говоря уже о сержанте. Автоматически ставлю «ноги вместе» и с помощью плетенных из веревки подошв шлепанцев пробую изобразить стук каблуков. Голова начальника медленно поднимается, и он вперяет в меня испытующий взгляд:
— Хотите зарегистрировать прибытие в порт? Вы капитан? Лоцман?
Я докладываю о прибытии в порт и для увеличения своего престижа сообщаю:
— Капитан-владелец.
Полусонным, однако очень критическим взглядом я был осмотрен с ног до головы. Мне становится стыдно за свое небритое лицо, грязную рубашку, рваные штаны и шлепанцы. Открывается внушительная книга, берется перо в руки и:
— Название судна, тоннаж, осадка?
Я, не раздумывая, вдохновенно отвечаю:
— «Трамп». Тоннаж — ноль, запятая, ноль тридцать пять. Осадка при полной погруженности чуть более полуфута.
Он записывает. Заполняет соответствующие рубрики. Следующие вопросы:
— Порт приписки?
— Виррей Мело, номер такой-то и такой-то… Буэнос Айрес.
Он уже собирается записать, по что-то настораживает его. Откладывает ручку, закуривает сигарету. У меня при виде табачного дымка текут слюнки.
— Виррей Мело? Это в южном бассейне?
— Нет, шеф. Виррей Мело — это почти в центре города. Я там живу.
— Вы живете в порту?
— Вовсе нет, — отвечаю я. — Почти в центре города. А мое судно в разобранном виде я держу у себя под кроватью.
Не знаю, как пришло мне в голову сказать правду, чистую правду. Окаменевшее лицо сержанта начинает менять цвет, оно темнеет, становится пугающе-пурпурным. Он молчит, упирается руками в стол и медленно поднимает свою импозантную фигуру. А я… стушевываюсь, отодвигаюсь в сторону дверей.
Неизвестно, чем бы окончилась эта сцена, если бы, к счастью, не появился, весело посвистывая, сам префект. Разумеется, он знал о нашей экспедиции и был предупрежден о ней специальным письмом вышестоящих властей. Все переменилось. Как пончики в масле, купались мы в благожелательности. А со строгим сержантом был заключен пакт о ненападении.
Если бы я издавал путеводитель для туристов, наверняка дал бы в нем город Гою со звездочкой-сноской: «Симпатичные люди и… мороженое». В уютном кафе на рынке мороженое было изумительным. Я и представить не мог, что Лялё способен проглотить такое количество, с каким он управился. От обморожения внутренностей его спасла спешка. В тот вечер мы разбили палатку значительно ниже Гои.
Спешка. Она тоже может быть скучной, может выхолостить из путешествия самое существенное — непосредственный контакт с окружением, познавание, наблюдения вблизи, эмоции. Как часто проклинал я злополучное пари, вынуждающее мерить путешествие временем, расстоянием, скоростью. Как ничтожна ценность ожидаемого выигрыша — ящика с дорогим напитком — по сравнению с потерей того, что человек может как следует рассмотреть, изучить, пережить лишь один раз в жизни.
Мы спешим, наверстываем потерянные дни, машем и машем веслами. День за днем. Вода и небо. С левой стороны, словно на киноленте, проплывает высокий обрыв корриентипского берега. Правого мы или совсем не видим, или он маячит лишь как черточка на далеком горизонте. Плес за плесом. Река — без конца и края.
На этом участке мы встречаем странные, нигде раньше не виданные суда. Большие, двух- и трехпалубные. Суда-клетки, наполненные беспокойным мычанием четвероногих пассажиров. У нас нет времени подойти ближе, расспросить у экипажа, откуда они плывут, сколько времени длится путешествие обреченных. Мы знаем лишь, какова конечная цель этого транспорта. Бойня. Но эта сторона жизни Большой Реки осталась за пределами моего знакомства с ней.
Вот мы минуем несколько расположенных на высоком берегу огромных консервных фабрик с дымящимися трубами, с многоэтажными цехами. Там, наверху, поселок с чистенькими домиками. А на крутом обрыве привлекают внимание выбитые, выдолбленные в твердой глине многоэтажные пещеры. В отверстия вставлены оконные рамы, двери. Некоторые прикрыты кусками гофрированного железа, досками от ящиков. Из них высовываются торчащие вверх жестяные трубы-дымоходы, а иногда шесты с радиоантенной. Отдельные квартиры соединены вырубленными в глине или сооруженными в виде балкончиков головоломными галереями. Здесь целые поселки современных пещерных людей. Нетрудно догадаться, что они возникли в связи с дымящимися наверху фабричными трубами.
ПАРАГВАЙСКИЕ ПРАЧКИ СПАСАЮТСЯ ОТ СОЛНЦА ПОД ТАКИМИ ВОТ ЗОНТАМИ
У подножии обрыва, над рекой, возится детвора. На мелководье, сидя на поставленных в воду табуретках, стирают женщины. В широкополых соломенных шляпах, каждая под укрепленным на шесте тентом. Стирают, как это делают деревенские женщины: бьют белье вальком, а сами в это время судачат о своих делах. Далеко по реке несется стук и гомон. Когда показывается наша байдарка, все стихает. Подплыть к ним, спросить: ке тал (что слышно)? Или, может быть, задать просящийся на язык вопрос: а как вы там живете, когда ударяет памперо или затяжной дождь превращает глину в липкое месиво, а с обрыва стекают потоки жидкой грязи? Где вы тогда спасаетесь?
Нет, это не те вопросы, какие может задавать чужак, на такие вопросы чужаку не отвечают. А то, что мы чужаки, об этом нам сообщает прерванный стук вальков, молчаливые взгляды. Чтобы преодолеть это отчуждение, нужно время. Но времени у нас нет.
Мы проплываем мимо женщин, лишь здороваясь с ними. Отвечают они сдержанно. Тишина. Только за нашими спинами, когда байдарка уже далеко отплыла, общий гомон поднимается снова, и с удвоенной силой. Однако ударов вальков не слышно: нас, видимо, обсуждают.
Тянутся однообразные дни. Судовой журнал беден записями. Плывем торопясь, все еще наверстывая потерянное время. Мы вошли в график, даже опередили его, хотя течение слабое и нам мешает ветер из той неприятной разновидности, которую моряки называют «вмордувинд».
У нас была еще одна встреча с памперо. Недолгая, но сильная буря. Нам опять повезло: мы были неподалеку от острова. Пригодился и приобретенный ранее опыт. Не стану всего описывать, пусть об этом лучше расскажет фотоснимок подмытых, вылизанных высокими волнами корней и стволов прибрежных деревьев. Они были для нас хорошей защитой.
Беспокоил меня Лялё, с парнем творилось что-то неладное.
Город Парана — столица провинции Энтре-Риос, этой богатой плодородными почвами аргентинской Месопотамии, расположенной между реками Параной и Уругваем[51]. Раскинутый на высоком берегу, среди холмистой местности, он выглядит совсем иначе, чем города на аргентинской равнине. Красивый город. В истории этой молодой страны ему отведена достойная страница. В середине XIX века какое-то время Парана была столичным городом, резиденцией федерального правительства, которое вело тогда войну с правительством Буэнос-Айреса[52]. Именно в ту пору в город Парана из далекой Патагонии прибыли послы грозного вождя арауканов Кальфу Кура (Небесный Камень) во главе с его сыном Номун Кура (Каменная стопа). Здесь «чрезвычайный посол» был торжественно окрещен — в первый, но не в последний раз. Крестным отцом был президент Хосе Урказа. Затем посланник-неофит двинулся в родные края, в удаленные на две тысячи километров патагонские пампасы, чтобы, приняв знак власти — «Токи Кура» (каменный топор), вернуться к вере отцов и заниматься набегами, во время которых он доходил почти до Буэнос-Айреса.
События из истории, но разве далекой? Ведь именно сына этого «Последнего Владыки Пампы», касика Альфредо Номун Кура, и встретил я в 1962 году на конгрессе араукапологов в Патагонии. Он представлял тогда самое могущественное племя арауканов — мапуче. Спустя три дня, оскорбленный белыми, он покинул заседание конгресса.