Виктор Островский – Жизнь Большой Реки (страница 38)
— Пиу… иипу… пиийа… йаа…
Не знаю, что подумали по этому поводу пассажиры, но экипаж, несомненно, понял: ведь это люди речные, с Большой Реки. Капитанская рука снова поднялась к козырьку, еще раз прогудела сирена, потихоньку заработали машины. Осторожно, не поднимая волн, «пассажир» отправляется по своему маршруту.
Эту встречу я помню хорошо, потому что тогда я в последний раз видел красавца «Сьюдад де Буэнос-Айрес». Годом или двумя спустя в результате столкновения он затонул в том месте, где ели каются реки Парана и Уругвай. Погибло много пассажиров, не удалось найти и тела капитана. Морские трагедии случаются не только на море.
В среднем и нижнем течении Параны я не раз проплывал мимо останков затонувших кораблей. Лишь иногда, как предупредительные буи, высовывали из воды жалко выглядевшие верхушки мачт. Говорят, большинство катастроф здесь — это результат налетов памперо.
ЦИВИЛИЗОВАННАЯ РЕКА
Контрасты, резкие перемены ситуации, постоянная смена обстановки могут быть приятными или докучливыми. Но это всегда интересно. Кто-то сказал, что эт — у а к щепотка перца, как острая приправа, придающая вкус скучной обыденности. Свое плавание в одиночку по Большой Реке я не назвал бы ни однообразным, ни тем более скучным; одиночество — неплохое блюдо, оно дает пищу для раздумий. Мало того, оживляет воспоминания, не связанные вроде бы с современностью.
Подплывая к большому городу Росарио, я вспомнил случившееся со мной много лет назад приключение. Это был своего рода прыжок из одной действительности в другую, резко отличную. Я должен был лететь на скоростном самолете из Каира через экватор в Найроби. Самолет вылетал поздним вечером. Поэтому я принял приглашение друзей на прощальный ужин. Он состоялся в роскошном ресторане на одной из главных улиц Каира. Разговаривать там было трудно, приходилось перекрикивать какофонию джазового оркестра, едва заглушавшего шум большого города. Прямо из ресторана меня отвезли на аэродром. Ночной вылет, одна посадка в Хартуме, двадцать часов полета — и Найроби, столица Кении. На тамошнем аэродроме меня встречал знакомый. На автомобиле мы поехали к нему ужинать.
Его маленький домик, бунгало, стоял совсем рядом с городской чертой этой африканской столицы. Но уже в буше. Тишина. Абсолютная тишина. Только через задернутые тонкими противомоскитными сетками окна доносится тихий звон цикад, ‘Желтоватый свет керосиновой лампы, на стенах охотничьи трофеи, на стойке — шеренга двустволок и штуцеров. Черный мальчуган, босой, в длинной белой, перетянутой красным поясом рубахе и в смешной шапочке на макушке, разносит кружки с пивом. И вдруг за окном… зевок. Какой-то ленивый, сдавленный, похожий на булькающий вздох. Один, другой…
Черный мальчуган не столько побледнел, сколько посерел. На подносе в дрожащих руках зазвякали кружки. Он испуганно посмотрел на хозяина и выдавил ломающимся голосом:
— Эфенди! Симба за окном…
Но мой знакомый даже не шевельнулся в кресле. От зевающего и мурлыкающего льва нас отделяла тонкая противомоскитная сотка, от темноты буша — световой круг лампы. Симба, называемый царем зверей, пришел с визитом. Мне спокойно объяснили, что это не впервые, что это обычное явление. Утром я разглядывал на дорожке внушительные следы лап.
Прошло всего двадцать четыре часа. Вчера — изысканный ужин в центре большой метрополии, сегодня — рыкающий лев за окном. Это, действительно, контраст.
Но сейчас ситуация противоположная. Сейчас я, подплывая к Росарио прямо из дикого «буша», вступаю в непосредственный контакт с цивилизацией. И здесь тоже контраст резкий. Такой резкий, что прямо ошеломляет. Позади у меня два месяца жизни, как говорится, на лоне природы. Под конец — длительный период одиночества. Еще вчера вечером, измученный кровожадными москитами, я решился в конце концов поставить палатку и развел дымящий костер. На юго-востоке светилось зарево над далеким городом, но вокруг были темнота и тишина. Только из зарослей слышались знакомые привычные звуки. Ныть может, я устроил бивак вблизи логовища капибары, может, кабаны шли на водопой. А сегодня — Росарио. Это не только второй по величине город Аргентины с более чем полумиллионным населением, промышленный центр и железнодорожный узел. Он представляет и богатые земледельческие и скотоводческие провинции. Из Росарио плывут по всему миру продукты, полученные на этих территориях: пшеница и кукуруза, мороженое мясо и консервы, шерсть и шкуры. Плывут, потому что Росарио — порт. Речной порт, расположенный в глубине материка, но считающийся одним из крупнейших в мире. Несмотря на то что до Росарио водный путь по Ла Плате, а потом по рукавам Параны длиннее, чем по Висле из Варшавы до Гданьска, к новеньким причалам этого порта плывут и швартуются суда дальнего плавания, океанские гиганты, «фрах товпкп» водоизмещением до десяти тысяч тонн. Благодаря всему этому в Росарио чувствуется «запах моря». Кое в чем он конкурирует с портом метрополии, с Буэнос-Айресом. Во всяком случае он ликвидировал портовую монополию столицы[53].
Сейчас «для разнообразия» правый берег Параны выше левого. Я плыву вдоль главного стрежня, по одному из рукавов Большой Реки. Росарио раскинулся на его правом берегу. Напротив города тянется огромный остров, а за ним — второй и третий рукава. Меня песет ленивое течение, я помогаю ему веслом. По левому борту еще долго будет проплывать берег, принадлежащий провинции Энтре-Риос, аргентинской Месопотамии. Справа по-прежнему движутся картины ландшафтов провинции Санта-Фе. Ее столицу я миновал очень давно, а лежащий сейчас передо мной Росарио — это всего-навсего «провинциальный город», пусть он и в шесть раз больше столицы провинции.
Я не боюсь, что собьюсь с пути. Фарватер обозначен буями. Мне встречаются несколько пароходов, изо всех сил лезущих против течения. Один, под панамским флагом, выглядит импозантно. Я оцениваю его водоизмещение по крайней мере в пять тысяч тонн. Такой трансатлантический пароход, плывущий по реке, производит впечатление немного жутковатое. Он поднимает у себя за кормой высокую волну, но я нахожусь далеко от его курса, и байдарку лишь прилично качнуло. Пустынный берег постепенно становится цивилизованным: появляются сады, парки, кокетливо выглядывающие из зелени домики, виллы, загородные резиденции. Не видно мазанок, сколоченных из чего попало лачуг, столь характерных для предместий больших городов. Ничего удивительного, вода здесь чистая, и земельные участки поэтому ценятся высоко. Нечистоты, стоки столицы текут ниже.
Я плыву сейчас довольно близко от берега. Друг за другом тянутся городские пляжи, купальни, яхт-клубы. Погожий, теплый день, в реке полно купающихся. Я заплываю в эту человеческую «кашу». Здесь мелко, воды по пояс, по шею. Руки барахтающихся купальщиков хватаются за борт «Трампа», мы перебрасываемся шуточками. Чуть дальше, на более глубокой воде, стоят на якорях множество роскошных яхт и разного размера моторных лодок.
За пляжами, ниже клубов, берег меняет свой вид. Появляются мастерские и небольшие верфи. Слышатся стук молотков, шипение сварочных горелок. Скользящая по воде невиданная байдарочка здесь не вызывает интереса. Тут занятые люди.
Доплываю до самого порта. Я и не представлял, что он такой большой, что в нем помещается столько судов. Они стоят один за другим непрерывной шеренгой, пришвартованные к высокому причалу.
По реке деловито снуют мощные буксиры. Таких силачей не постыдился бы даже и океанский порт. Они тащат целые составы груженых барок, спешат куда-то или же, медленно, осторожно натягивая канаты, отводят от причала морских великанов, пока беспомощных, с неработающими машинами и неподвижными винтами. Я должен быть внимательным, как пешеход на столичной площади среди мчащихся со всех сторон автомобилей. Предпочитаю удрать из этой толкучки к бортам пришвартованных судов. Они высятся надо мной на много-много метров. В своей скорлупке я чувствую себя крошечным, потерявшимся. А в вышине, над бортами судов, торчат стрелы кранов. Одни из них запускают (пои лапы в широко открытые трюмы, вытаскивают железнодорожные шпалы, ящики величиной с небольшой домик, сетки с мешками цемента и величественно поворачиваются, чтобы осторожно опустить груз прямо на платформы стоящих с другой стороны составов. Другие же краны, наоборот, поднимают грузы с таких платформ и опускают их в пароходные утробы. Из хлебных элеваторов в брюхо «фрахтовика» по трубам течет невидимый поток золотой пшеницы.
Я упустил возможность высадиться там, наверху, выше полосы портовых сооружений, где-нибудь на клубной пристани или на пляже. Сейчас уже поздно, мне негде остановиться и привязать (вое «судно». К тому же у меня на это нет и охоты. Неожиданно я оказываюсь как бы в другом мире. Чувствую себя здесь чужим. Прыжок от дикарской свободы, от беззаботного бродяжничества в шумную сутолоку занятого делом порта слишком велик. Это производит куда большее впечатление, чем помянутое рычание льва за окном после вчерашнего ужина в фешенебельном ресторане.