Виктор Николаев – Психоанализ судьбы (архетипический подход Шпильрейн) (страница 5)

Парадокс в том, что Фрейд действительно совершил великое разоблачение человеческих иллюзий, но сам оказался захвачен новой иллюзией – иллюзией, что желание и есть основание психики. Он увидел силу сексуальности, но недостаточно ясно обратил внимание на то, от чего сексуальность может защищать. В этом состоит его величие и его ограниченность одновременно.

7. Исторический перелом: от Бога к Прекрасной Даме

Чтобы понять, почему ошибка Фрейда вообще стала возможной, необходимо увидеть её культурную предысторию.

В античности Эрос мыслился как сила богов, как энергия высшего порядка. Человек не владел ею; он лишь временно становился её носителем. Любовь не была его частной собственностью. Она принадлежала высшим мирам, а потому сохраняла вертикальное измерение.

Раннее христианство удерживало эту вертикаль ещё строже. По-настоящему любить – значит любить Бога. Земной человек слишком ограничен, смертен и несовершенен, чтобы становиться идеальным объектом любви. Любовь к человеку может существовать, но не должна подменять вертикаль. Человек не есть Бог, и попытка сделать из него высшее существо неизбежно приводит к смещению ценностей.

Но затем в европейской культуре возникает фигура трубадура, и происходит тонкий, но роковой перелом. Восхищение начинает переноситься с Бога на женщину – часто далёкую, недоступную, прекрасную Даму. Возникает новая психическая конструкция: человек начинает вести себя так, словно высшее можно найти в смертном существе. Служение Богу постепенно уступает место служению Даме. Позднее эта линия превратится в романтическую страсть, затем – в культ любви как таковой, а ещё позднее получит научный язык во фрейдовской теории либидо.

Фрейд, таким образом, не создал эту ошибку из ничего. Он лишь научно оформил многовековое культурное замещение высших ценностей. И поэтому борьба с этой ошибкой требует не только полемики с психоанализом, но и более глубокого пересмотра всей европейской линии идеализации земного чувства.

8. Почему трубадур не равен творцу

Фигура трубадура внешне очаровательна. Стихи, лютня, поэзия, восторг, благоговение перед Прекрасной Дамой – всё это выглядит благородно и культурно возвышенно. Но архетипически здесь совершается опасная подмена: человеку приписывается то, что прежде относилось к Богу.

Трубадур не создаёт новую вертикаль. Он подменяет прежнюю. Поэтому он оказывается не носителем высшего Эроса, а фигурой культурного смещения. Его любовь уже не милосердна, потому что она не ориентирована на возвышение другого человека. Она зачарована образом, недостижимостью, фантазией, проекцией. В ней слишком много идеализации и слишком мало правды о человеке как несовершенном существе.

Отсюда недалеко и до Дон Кихота с его Дульсинеей – существа, почти целиком сотворённого воображением рыцаря. Подобная любовь может быть поэтичной, но архетипически она свидетельствует не о восхождении, а о смещении высшего центра. Человек снова делает земное высшим и тем самым обрекает себя на иллюзию.

Линия трубадуров производит особенно сильное впечатление на культуры, склонные путать поэтичность с истинностью. Чем больше возвышенной риторики, тем легче не заметить внутреннюю подмену. Но архетипы не обманываются красивыми рифмами. Если земное ставится на место высшего, рано или поздно за этим последует расплата – пусть не всегда в форме трагедии и катастрофы, но почти всегда в форме внутреннего смещения ценностей судьбы.

9. Шуман как музыкальное доказательство романтической иллюзии

Особенно поучительно, что эта логика подтверждается не только философски и клинически, но и художественно. В качестве доказательного примера можно обратиться к знаменитому вокальному циклу Роберта Шумана «Любовь поэта», написанному в 1840 году на стихи Генриха Гейне, то есть задолго до появления фрейдовской теории либидо. Этот цикл особенно ценен потому, что он не иллюстрирует уже готовый психоаналитический тезис, а художественно показывает ту же самую динамику изнутри.

Все песни цикла связаны одной эмоциональной линией – переживаниями любви, идеализации, надежды, разочарования и внутренней трансформации. Перед нами не просто музыкальный сборник и не просто ряд любовных миниатюр. Это психологическая драма, разворачивающаяся как история зачарованности и катастрофы.

Внутренний путь героя можно описать последовательно: пробуждение любви, восхищение и идеализация, надежда, тревожная неуверенность, разочарование, переживание предательства, ирония, горечь, отказ от любви, а затем символическое погребение чувства. В последней песне герой хоронит свою любовь в огромном гробу, который должен быть сброшен в море. Этот образ чрезвычайно характерен для романтической эпохи: любовь уже не может быть прожита как игра и не может стать реальным путём совершенствования, поэтому она превращается в грандиозный внутренний надгробный памятник самой себе.

Именно здесь особенно ясно видно, в чём состоит романтическая ошибка. Герой не возвышается через любовь. Он превращает любовь в театр своих переживаний. Вначале он идеализирует объект, затем страдает от несоответствия своего идеала реальности, затем переводит страдание в эстетическую форму, а под конец устраивает символическое погребение своего чувства. Всё это может быть гениально в художественном отношении. Но архетипически мы наблюдаем не милосердие, а либидную драму, где человек остаётся внутри собственной эмоциональной орбиты.

Шуман здесь особенно важен потому, что музыка показывает то, что не всегда формулирует теория: либидо удивительно легко превращает страдание в красоту, а красоту – в оправдание страдания. Человек может почти гордиться глубиной своей раны. Он начинает жить не ради преодоления, а ради изысканности переживания. И тогда даже отказ от любви становится не переходом к более высокой истине, а последним жестом романтического самолюбования.

Герой Шумана не возвышает ни себя, ни любимую. Он не идёт к совершенству. Он не становится милосерднее. Он становится тоньше, ранимее, эстетичнее, глубже в смысле переживания – но не выше. Шуман музыкально доказывает то, что архетипическая психология утверждает теоретически. Любовь, ставшая абсолютом, ведёт не к восхождению, а к драматизации внутреннего мира. В этом смысле цикл Шумана является выдающимся свидетельством романтической либидной культуры. Он прекрасен как искусство и поучителен как психология. Искусство иногда честнее теории: без всякой полемики оно показывает, куда на деле приходит человек, когда земное чувство начинает претендовать на высший статус. Он приходит не к совершенствованию, а к великолепно оформленному внутреннему трауру.

10. Будда и радикальное обнажение проблемы

Неожиданно ближе всего к этой логике оказывается не поздняя европейская психология, а Будда. Потому что он ставит человека перед тремя неустранимыми реальностями – болезнью, старостью и смертью. Он требует не эстетизировать страдание и не строить вокруг него психологическую мифологию, а пробудиться от ложного отношения к жизни.

Архетипически это чрезвычайно существенно. Человек должен перестать цепляться за ложные самооценки и увидеть: его задача не сводится к жалобе на страдание, к культивированию своей боли или к возвеличиванию своей чувствительности. Ему необходимо понять, каким образом он сам организует свою судьбу так, что страдание становится его главным языком.

Здесь становится особенно ясно, почему милосердие нельзя свести к жалости. Жалость легко остаётся на поверхности и может даже закреплять слабость. Милосердие же выводит человека из заблуждения – или, по крайней мере, не позволяет сделать заблуждение последней истиной. В этом смысле оно строже жалости. И мудрее.

11. Милосердие как сила совершенствования

Теперь можно дать точное определение.

Милосердие – это архетипическая сила, благодаря которой человек признаёт исходную ограниченность человеческого состояния и, не впадая в отчаяние, участвует в продвижении себя и другого человека к совершенству.

Из этого определения следуют несколько важных положений.

1. милосердие несовместимо с культом слабости. Оно не обожествляет травму, не восхищается уязвимостью и не превращает страдание в окончательную истину о человеке.

2. милосердие требует выявления потенциала. Помогать нужно всем, но поднимать особенно важно там, где возможен прорыв к совершенству. Это не жестокость, а точность. Архетипы вообще не любят размазанности; они требуют чёткой формы.

3. милосердие ближе всего к подлинной психологии. Психология, если она не хочет выродиться в бытовую терапию и эмоциональное обслуживание, должна заниматься не только облегчением страдания, но и архитектурой восхождения.

Психолог, мыслящий в этой логике, не ограничивается сочувствием. Он пытается различить, какой путь в человеке не реализован, где тот ушёл в защиту, где перепутал игру с судьбой, где предал собственное восхождение, где поставил либидо на место милосердия. Такой психолог работает уже не только с переживаниями, но и с судьбой.

И здесь становится особенно важным, что милосердие не есть абстрактная моральная добродетель. Это не украшение характера, не светский гуманизм и не нравственная вежливость. Это сила, определяющая направление внутренней жизни. Там, где она действует, человек выходит из зачарованности собой. Там, где она отсутствует, он почти неизбежно остаётся внутри своих желаний, даже если умеет очень красиво о них говорить.