Виктор Николаев – Психоанализ судьбы (архетипический подход Шпильрейн) (страница 4)
7. Исторический перелом: от Бога к Прекрасной Даме
8. Почему трубадур не равен творцу
9. Шуман как музыкальное доказательство романтической иллюзии
10. Будда и радикальное обнажение проблемы
11. Милосердие как сила совершенствования
12. Почему современная культура не принимает милосердия
13. Итог: прежде всего милосердие
1. Главный спор глубинной психологии
Один из самых трудных вопросов глубинной психологии звучит обманчиво просто: что является первичной силой человеческой психики – милосердие или либидо?
Почти весь XX век, особенно под влиянием Фрейда, склонялся ко второму ответу. Любовь, Эрос, сексуальность, стремление к единению, наслаждению и обладанию были объявлены главными двигателями психики и судьбы. Постепенно утвердилось представление, что в основании человеческой жизни лежит желание – прежде всего желание эротическое, – а всё более высокое: культура, творчество, религия, мораль – представляет собой лишь преобразованные, сублимированные или замаскированные формы той же энергии.
Эта схема оказалась столь влиятельной, что почти перестала восприниматься как гипотеза. Она стала похожа на очевидность. Между тем именно здесь скрывается одна из главных проблем современной глубинной психологии. Когда гипотеза превращается в догму, наука начинает слепнуть. Когда объяснение кажется единственно возможным, оно нередко перестаёт быть объяснением и становится защитой от более трудной истины.
Архетипический подход Шпильрейн требует вернуться к этому вопросу и поставить его заново. Не произошло ли здесь подмены? Не приняли ли мы вторичное за первичное? Не возвели ли защиту в ранг основы? Не назвали ли судьбой то, что на деле может оказаться лишь формой уклонения от судьбы?
Эта глава исходит из положения, которое для современного слуха может прозвучать непривычно и резко: первичной силой психики является не либидо, а милосердие. Либидо же во множестве своих земных проявлений оказывается не фундаментом душевной жизни, а защитой, облегчённой заменой, способом уклониться от более трудной задачи, связанной с совершенствованием, преодолением, внутренним ростом и судьбой.
Поэтому спор о милосердии и либидо – не частный спор о терминах. Это спор об архитектуре психики, о том, какой принцип считать исходным, а какой – производным, и что в конечном счёте определяет судьбу человека: его желание или его предназначение.
2. Архетипический смысл милосердия
Трудность начинается уже в самом слове. Милосердие почти всегда понимают излишне поверхностно. Обычно под ним имеют в виду жалость к слабому, щедрость к униженному, сочувствие страдающему, помощь бедному, снисходительность к раненому. Такое понимание культурно привычно и нравственно одобряемо, но в архетипическом измерении оно оказывается слишком поверхностным.
На самом деле милосердие начинается не с жалости, а с признания исходной ограниченности человеческого состояния. Человек слаб, смертен, подвержен болезням, страху, стыду, агрессии, заблуждению и нарцизму. Он не совершенен и не самодостаточен. Именно признание ограниченности и составляет подлинную отправную точку милосердия.
Но в этом нет унижения человека. Напротив, только отсюда и начинается возможность его возвышения. Милосердие говорит не только: человек слаб. Оно говорит и другое: человек может подняться выше любой своей слабости.
Поэтому милосердие – не культ травмы и не обслуживание страдания. Это архетипическая установка на совершенствование человека, на помощь ему в продвижении к высшему полюсу своей судьбы. Иначе говоря, милосердие – не просто сострадание, а деятельное участие в превращении ничтожного в значительное, слабого – в сильное, распавшегося – в собранное, неоформленного – в предназначенное.
Подлинное милосердие начинается там, где помощь служит восхождению.
3. Почему милосердие труднее либидо
Если бы первичной силой психики было либидо, психологическая картина мира выглядела бы куда удобнее. Её можно было бы свести к нескольким ясным формулам: человек стремится к наслаждению, ищет любви, хочет близости, избегает и переносит страдания, переживает фрустрацию, замещает и сублимирует.
А вот архетип значительно более тяжёлый. Милосердие требует признать то, от чего человеческий нарцизм всеми силами уклоняется. Человек не есть совершенство. Любовь к человеку не может строиться на иллюзии его идеальности. Жалость недостаточна. Поддержка без возвышения способна лишь закрепить слабость.
Вот почему милосердие почти повсеместно и неизбежно вызывает сопротивление. Оно ведь не ограничивается на одном принятии. Оно заставляет видеть в человеке одновременно и падение, и возможность восхождения.
Либидо же мягче, проще и психологически уютнее. Оно обещает переживание, страсть, движение, драму, наслаждение, боль, ревность и утрату, не обязывая человека подниматься выше. Милосердие, наоборот, требует преобразования жизни.
Либидо легко даёт человеку ощущение значительности его внутренней драмы; милосердие же спрашивает о другом: стал ли ты от всего этого совершеннее?
4. Либидо как защита
Здесь архетипический подход Шпильрейн совершает главный переворот: либидо не первично, а вторично. Оно не является истоком психической жизни. Оно представляет собой одну из защит от более глубокой и более трудной задачи – от задачи милосердия.
Человек, не желающий принимать свою ограниченность и не желающий становиться проводником совершенствования, довольно легко смещается в другую зону – в зону эротики, сексуального возбуждения, культа желания, драм любви, влюблённости, страсти, ревности и романтического экстаза.
Психологически это значительно легче. Желание не требует той степени признания и преодоления, какой требует милосердие. Именно поэтому либидо становится столь удобной защитой.
Либидо удерживает человека в зоне переживания, но не преображения. Оно насыщает жизнь волнением, но волнения ещё недостаточно, чтобы преодолевать себя и совершенствоваться. Поэтому вопрос о либидо перестаёт быть только вопросом о сексуальности. Он становится вопросом о защите от восхождения.
5. Сексуальность как игра
Из сказанного вовсе не следует, что сексуальность нужно игнорировать. Архетипический подход Шпильрейн не требует ханжеского отрицания телесного или эротического.
Сексуальность в своём ограниченном и верном месте допустима и интересна и может быть вполне ценной – как игра. Это уточнение оказывается принципиальным. Сексуальность лишь не должна становиться фундаментальным центром жизни. Её место – не престол, а пространство лёгких отношений, игры, петтинга, комедии тела, живости, веселья, символического обмена любезностями, человеческой непосредственности. Пока эротическое остаётся игрой, оно может быть живым, мягким, телесно искренним и не разрушать высший порядок психики.
Проблема начинается там, где игра претендует на абсолютность. Как только эротика начинает занимать место последней истины, она становится разрушительной. Тогда человек перестаёт играть и начинает верить, будто любовь к земному объекту способна заменить предназначение, истину, смысл, внутреннее восхождение и даже спасение.
Литература знает этому множество примеров. Ромео и Джульетта, Отелло, король Лир, Анна Каренина – это не просто истории о любви; это истории о том, как земное чувство начинает претендовать на такую высоту, которой не может выдержать. Поэтому рядом возникают ревность, безумие, разрушение, наказание, смерть. Недаром самые великие любовные сюжеты почти всегда трагичны. Трагедия начинается там, где игра перестаёт быть игрой, а желание – желанием. Человек требует от любви того, чего любовь в земном измерении дать не может.
Даже там, где драматург не говорит прямо о Боге, Переходе, Будущем или Душе, сама структура трагедии свидетельствует: место высшего оказалось незаконно занятым. Сексуальность и любовь как игра вполне выносимы. Но сексуальность и любовь, занимающие место высшей истины, быстро становятся трагичными.
Архетипический подход не отрицает сексуальность. Он лишь снимает с неё ложный глянец.
6. Ошибка Фрейда
Величие Фрейда несомненно. Он имел мужество заговорить о том, что академическая психология долго обходила молчанием. Он предоставил науке язык Бессознательного, вытеснения, симптома, переноса, либидо. Это был настоящий научный прорыв. Без Фрейда современная глубинная психология была бы невозможна.
Но и великий мыслитель не защищён от фундаментальной ошибки. Ошибка Фрейда заключалась не в том, что он обратился к либидо. Его ошибка состояла в другом: он возвёл либидо в ранг первичной и почти универсальной силы психики. Тем самым защите был придан статус архетипа.
С этого момента в глубинной психологии произошёл серьёзный сдвиг. Игра стала казаться судьбой. Защита – главным законом душевной жизни. Эротическое – высшим. Милосердие оказалось почти забыто. Психология начала всё меньше говорить о совершенстве, о восхождении, о Будущем, о Душе, о судьбе. Она всё чаще занималась тем, как человек переживает свои желания, и всё реже – тем, как человек должен (и может) быть преобразован.
В этом смысле психология после Фрейда не только многое открыла, но и многое утратила. Она стала менее способной мыслить вертикально (в смысле преодоления и совершенствования). А без вертикали глубина довольно быстро превращается в разновидность психологического комфорта, где всё уже объяснено, но почти ничего не возвышено.