Виктор Нейро – Соната надежды (страница 1)

Виктор Нейро

Соната надежды

Глава 1. «Первый звук»

Жюли терпеть не могла парижский дождь. Не потому что промокала – промокала всегда, и это было неизбежно, как дыхание. Она ненавидела его, потому что он делал город похожим на Лион. На мокрые улочки, где она росла, на мать, которая выходила за покупками в резиновых сапогах и возвращалась с лицом, на котором ничего не случилось. Ни радости, ни горя. Просто – прошёл дождь, пройдёт и жизнь.

Она бежала от этого лица. От мужа, которого выбрала мать. От консерватории, где училась играть «правильно». От всего, что было компетентным, несчастным, её.

Теперь она жила в комнате под крышей на «Монмартре», играла в клубе «Синяя нота» три ночи в неделю, и дождь был её врагом. Потому что напоминал.

В тот октябрьский вечер она пришла в клуб рано. Четыре часа до открытия, но в своей комнате было холодно, а здесь – печка в углу, запах сигаретного дыма, впитавшегося в обивку за годы. Она сняла мокрое пальто, повесила на вешалку у двери, села за пианино.

Играла без нот. Импровизацию, которую начала писать неделю назад, но не могла закончить. Что-то между джазом и тем, что мать называла «настоящей музыкой» – «Шопеном», «Дебюсси». Жюли не знала, что это. Не знала, кому показать, боялась услышать: «Это никуда не годится».

Она играла минут десять, может быть, двадцать. Потом услышала.

Второй саксофон. Не в зале – в подсобке, за тонкой стеной. Кто-то репетировал, не зная, что она здесь. Или зная, но не считаясь.

Жюли остановилась. Потом начала снова – ту же фразу, но теперь как диалог. Она спрашивала, он отвечал. Она спорила, он соглашался, но не полностью. Она уходила в тональность, которую сама не ожидала, он следовал, не отставая.

Они играли пятнадцать минут, не видя друг друга. Жюли не знала, кто это. Мужчина или женщина, старый или молодой. Слышала только голос инструмента – тёплый, немного хриплый, с акцентом, который она не могла определить.

Потом он остановился. Она тоже. Тишина была неудобной, как тишина после секса с незнакомцем.

Жюли встала, подошла к двери в подсобку. Открыла – там был молодой человек, сидящий на перевернутом ящике, с саксофоном на коленях. Он поднял глаза – тёмные, с кругами от недосыпания, – и сказал:

– Вы меня испортили.

– Как?

– Я репетировал. Теперь буду искать эту фразу всю жизнь.

Он говорил с акцентом. Итальянским, догадалась Жюли. Она знала итальянцев – в Лионе они жили рядом, торговали мороженым, кричали на детей красиво, музыкально.

– Я не знала, что кто-то здесь, – сказала она.

– Я знал. Слышал вас через стену. Думал – вы запись. Потом понял – живой человек. Решил ответить.

Он улыбнулся. Улыбка была неправильной – слишком широкой для его худых щёк, слишком открытой для Парижа, где все прятались за маски.

– Я Лука, – сказал он. – Ферретти. Из Турина.

– Жюли. Дюмон. Из Лиона.

– Знаю. Вас объявляли вчера. «Мадемуазель Дюмон в синем платье». Вы не носите лифчика.

Жюли почувствовала, как краснеет. Не от смущения – от злости. Это было грубо, нелепо, неуместно. Она должна была уйти.

Она осталась.

– Вы смотрели не туда, – сказала она.

– Смотрел. Но слышал тоже. Вы играете как человек, который боится быть услышанным.

– А вы играете как человек, который боится, что его не заметят.

Он рассмеялся – не обижаясь, искренне.

– Правда. Мой отец так говорит. «Лука, ты кричишь, когда можно шептать».

– И вы слушаете отца?

– Нет. Поэтому здесь.

Он поставил саксофон в футляр, встал. Был выше её, но сгорбился – привычка, может быть, или усталость.

– Я играю здесь завтра, – сказал он. – Вечером. Приходите.

– Я играю здесь сегодня.

– Знаю. Я приду.

Он прошёл мимо неё к двери, остановился.

– Вы не носите лифчика. Это не было грубо. Это было – замечание. Как про музыку. Вы рискуете. Я завидую.

Он ушёл. Жюли стояла в подсобке, пахнущей смазкой и чем-то его – потом, может быть, или просто свежим воздухом, который ворвался с улицы.

Она вернулась к пианино, но не играла. Смотрела на клавиши, думая о риске. Она не рисковала. Она бежала – от Лиона, от матери, от жениха. Бег – не риск. Риск – это идти туда, где можешь проиграть.

Она не пришла на своё выступление вовремя. Сидела в гримерке, пила кофе, которого не хотела. Морган, хозяин клуба, стучал в дверь: «Мадемуазель Дюмон, вас ждут». Она отвечала: «Минуту», и не выходила.

Когда вышла – зал был полон. Она искала его глазами, не признаваясь себе. Не нашла. Села за пианино, играла плохо – слишком быстро, слишком громко, защищаясь от невидимого.

Потом увидела. Он сидел у барной стойки, пил «пастис», не смотрел на неё. Смотрел на руки бармена, на бокалы, на что угодно – только не на неё.

Жюли играла лучше. Не потому что хотела ему понравиться. Потому что хотела доказать, что он ошибся. Она не боялась быть услышанной. Она боялась, что услышат не то.

После – она не подошла. Он не подошёл. Она ушла через чёрный ход, чтобы не проходить мимо него. Шла по мокрым улочкам «Монмартра», мимо базилики «Сакре-Кёр», мимо художников, которые рисовали портреты туристов.

И услышала мопед.

Он ехал рядом, медленно, не догоняя. Свет фары прыгал по лужам. Она не обернулась. Он не говорил. Они так прошли десять минут – она пешком, он на мопеде, на расстоянии трёх метров.

У её дома – узкого здания с вывеской «Меблированные комнаты» – он остановился. Она остановилась. Он слез, подошёл ближе, чем было нужно. Она чувствовала запах «пастиса», сигарет, его – чего-то горького, тёплого.

– Зачем вы пришли? – спросила она.

– Не знаю. Вы играли плохо, потом хорошо. Я хотел понять, почему.

– Поняли?

– Нет.

Он коснулся её лица – нежданно, грубо, как ребёнок трогает горячую плиту. Потом поцеловал. Было неловко – их зубы стукнули, он держал её за плечи слишком сильно. Она оттолкнула его.

– Я не ищу этого, – сказала она. Слова вышли прежде, чем она подумала.

– Я тоже, – ответил он. И добавил, уезжая: – Но нашёл.

Жюли стояла под дождём, смотрела вслед. Он не обернулся. Она не пошла домой – долго, пока не замёрзла, пока не перестала чувствовать губы, на которых остался вкус чужой страны. Жюли вышла из клуба, подняв воротник пальто. Дождь барабанил по мостовой. В своей комнате под крышей она села за пианино, пальцы сами нашли первые ноты той самой мелодии, что не давалась неделю. И вдруг поняла, чего не хватало. Та мелодия ждала не её одну. Ждала второго голоса. Жюли закрыла глаза и заиграла. Теперь она не спрашивала – она отвечала. Тепло, хрипло, с акцентом, которого у пианино быть не может. Но он был. Потому что она запомнила. Потому что он вошёл под кожу, как дождь, от которого не спрятаться. Она доиграла до конца. Впервые за долгое время – до конца.

Глава 2. «Случайная встреча»

Прошла неделя, которая оказалась длиннее, чем любой месяц в Лионе, где время текло ровно, предсказуемо, как ритм вальса, который мать заставляла её отрабатывать по часу каждое утро перед школой.

Жюли не играла хорошо. Сидела за пианино, касалась клавиш, но звук выходил чужим, отстранённым, как будто инструмент помнил того итальянца и отказывался отвечать ей, пока она не признается, что помнит тоже.

Она не признавалась. Ни себе, никому. Говорила себе: поцелуй под дождём – это ничто, мгновение, случайность, которую Париж производит тысячами каждую ночь, как сувенирные брелоки с Эйфелевой башней, как открытки с котами в беретах.

Но по ночам, в комнате под крышей, где холод просачивался через щели в старом дереве, она вспоминала запах – «пастис», сигареты, что-то ещё, что не имело названия, потому что принадлежало только ему, только тому вечеру, только губам, которые не умели целоваться без стука зубов, но которые она чувствовала на своих до утра, до того момента, когда реальность возвращалась с первым светом, с криком продавца молока на улице.

Она не искала его. Не спрашивала в клубе, не смотрела по сторонам на улицах, не прислушивалась к звукам мопедов, которые казались теперь одинаковыми, безликими, лишёнными того голоса, который она услышала в первый вечер – голоса, который ответил на её музыку, не спрашивая разрешения.

Но в субботу, в магазине пластинок на бульваре Сен-Жермен, она его нашла.

Не нашла – столкнулась. Буквально: она выходила из отдела джаза, он входил в отдел джаза, они встретились в дверном проёме, который был узким, как все дверные проёмы в этом магазине, старом, захламлённом, пахнущем плесенью и воском.

– Простите, – сказала она, прежде чем узнала.