Виктор Нейро – Два солнца (страница 8)

– Тогда Лин, – сказал я, улыбаясь впервые за последние сутки, чувствуя, как напряжение отпускает, как страх отступает перед чем-то новым, светлым, важным.

– А ты Зак, – ответила она, и в ее голосе прозвучала улыбка, хотя я не мог ее видеть, но чувствовал, чувствовал всем своим существом.

– Я Зак, – подтвердил я, и это простое утверждение вдруг приобрело новый смысл, потому что теперь я был не просто Зак, механик с Тар-Ксона, а Зак, который держит в руках Лин, живое существо, доверившееся ему.

– Зак, – повторила она, пробуя мое имя на вкус, как я пробовал ее. – Ты хороший. Я это чувствую. Ты не такой, как другие. Ты не хочешь мне зла. Ты боишься за меня.

Я усмехнулся, чувствуя, как тепло разливается по груди, и ответил то, что говорил всегда, когда слышал похвалу в свой адрес:

– Посмотрим. Время покажет, хороший я или нет. А пока – летим. Нас ждет станция «Кхад» и Вэлши по имени Дилла. И я еще не знаю, что мы будем делать, когда прилетим туда.

Транспортник лег на курс, унося нас в неизвестность, и я смотрел на звезды, которые мелькали за иллюминатором, и думал о том, что впереди нас ждет много всего – и хорошего, и плохого, и страшного, и прекрасного.

Но главное – мы были вместе.

Я и Лин.

Два существа из разных миров, соединенные судьбой в этой бескрайней вселенной.

ГЛАВА 2. Чужие

Часть 1. Транспортник

Транспортник Зоро назывался «Серый» – я узнал это совершенно случайно, когда полез в бортовой журнал, пытаясь разобраться в навигационной системе этого древнего, но ухоженного корабля, который, судя по записям, бороздил просторы галактики уже больше пятидесяти лет, сменив за это время десяток владельцев и побывав в таких переделках, о которых даже страшно было думать.

Корабль относился к классу «Лёгкий грузовой», модификация «Т-7», которая выпускалась на верфях Венеры-3 примерно в то время, когда мой отец еще не родился, а Игнат был молодым парнем, только начинающим свою карьеру механика в этой бескрайней вселенной, полной опасностей и приключений.

Два грузовых отсека, способные вместить до пятидесяти тонн груза каждый, спаренные гипердвигатели «Вихрь-9», которые считались устаревшими уже тогда, когда я родился, и щиты третьего поколения, которые при прямом попадании современного орудия разлетались в пыль за долю секунды, – в общем, дрянь, конечно, редкостная дрянь, но для гражданского судна, которое не собирается лезть в драку с имперскими крейсерами, вполне себе сойдёт, если, конечно, не нарваться на пиратов или на тех, кому очень сильно захочется этот корабль угнать.

Я сидел в кресле пилота этого старого корыта, вглядываясь в приборы, которые показывали ровную, спокойную работу всех систем, и думал о том, что Зоро, видимо, действительно хорошо следят за своей техникой, потому что для пятидесятилетнего корабля «Серый» выглядел и работал просто отлично, лучше многих новых моделей, которые я видел в рекламных проспектах, залетавших иногда на Тар-Ксон вместе с торговыми кораблями.

– Нравится? – спросила Лин, и ее голос, раздавшийся из динамиков корабля, заставил меня вздрогнуть, потому что я уже начал привыкать к тому, что она молчит, отдыхая после нашего долгого разговора, и не ожидал, что она заговорит так скоро.

– Что? – переспросил я, отрывая взгляд от приборов и переводя его на контейнер, который лежал на соседнем кресле, пристегнутый ремнем безопасности – глупо, конечно, пристёгивать коробку, словно живого пассажира, но я чувствовал себя как-то спокойнее, когда она была зафиксирована и не могла упасть при резком маневре или турбулентности.

– Корабль, – пояснила Лин, и в ее голосе прозвучало любопытство, смешанное с легкой насмешкой. – Нравится тебе этот корабль, Зак? Ты так внимательно смотришь на приборы, так сосредоточенно изучаешь каждую цифру, словно пытаешься понять его душу, его характер, его историю.

Я покосился на контейнер, который пульсировал ровным голубым светом, и пожал плечами, хотя понимал, что она не может видеть этого жеста, но почему-то был уверен, что она чувствует всё, что я делаю, каждое мое движение, каждую мысль, каждую эмоцию.

– Старьё, – ответил я честно, потому что врать ей не хотелось, да и какой смысл врать существу, которое читает мои мысли лучше, чем я сам? – «Вихрь-9» ставили на корабли двадцать лет назад, это старая, давно устаревшая модель, которая даже в момент выпуска не была верхом совершенства. Сейчас уже пятнадцатое поколение этих двигателей существует, у них КПД выше на тридцать процентов, они меньше греются, меньше потребляют топлива, дольше служат. А это – музейный экспонат, который летает только потому, что за ним хорошо ухаживали все эти годы.

– А ты разбираешься? – спросила Лин, и в ее голосе прозвучало уважение, которое она даже не пыталась скрыть. – Ты так уверенно говоришь об этом, так спокойно рассуждаешь о технических характеристиках, словно всю жизнь только и делал, что изучал двигатели и корабли.

– Дед научил, – ответил я коротко, чувствуя, как при упоминании Игната внутри что-то сжимается – та самая боль расставания, которая никак не хотела отпускать, которая напоминала о себе каждый раз, когда я думал о том, что оставил его одного, больного, умирающего, в этой проклятой пустыне.

Я помолчал, собираясь с мыслями, и добавил, чувствуя, что должен объяснить ей, кто такой Игнат, потому что она имела право знать, с кем связала свою судьбу:

– Игнат. Мой дед. Лучший механик во всем секторе, хотя сам он никогда этого не признает, потому что скромный до невозможности и всегда говорит, что он просто старый дурак, который всю жизнь провозился с железками и ничего другого в этой жизни не умеет.

– Игнат – это тот, кто болеет? – спросила Лин, и в ее голосе прозвучало сочувствие, такое искреннее, такое настоящее, что у меня сердце защемило от благодарности к этому существу, которое, не зная меня, не зная моей жизни, уже переживало за меня и за того, кто был мне дороже всего на свете.

– Да, – ответил я, и это короткое слово вместило в себя всю боль, всю тоску, всю надежду, которые раздирали мою душу последние несколько дней.

– Ты его любишь? – спросила Лин, и этот вопрос, такой простой и такой сложный одновременно, заставил меня задуматься, потому что я никогда не формулировал это чувство словами, никогда не анализировал его, просто знал, что Игнат – это всё, что у меня есть, и без него моя жизнь потеряет всякий смысл.

– Люблю, – сказал я, и это слово прозвучало в тишине рубки так громко, так отчетливо, будто я признавался в чем-то сокровенном, что раньше держал глубоко внутри, боясь выпустить наружу. – Больше всего на свете. Он вырастил меня, выучил, защищал всю жизнь. Он – моя семья. Единственная семья, которая у меня осталась.

– Хорошо, – сказала Лин, и в ее голосе прозвучало удовлетворение, как будто она получила ответ на самый важный вопрос в своей жизни. – Это хорошо – любить кого-то. Я, наверное, тоже кого-то любила раньше, в той жизни, которую не помню. Но это чувство осталось, оно живет где-то глубоко внутри, и иногда, когда я думаю о тебе, оно просыпается и согревает меня.

Она помолчала, собираясь с мыслями, и добавила тихо, почти шепотом:

– Я не знаю, что такое любовь на самом деле, Зак. У меня нет слов, чтобы описать это. Но если это то, что заставляет тебя думать о ком-то постоянно, днем и ночью, если это то, что заставляет тебя переживать за него больше, чем за себя, если это то, что делает тебя сильнее и слабее одновременно – тогда, наверное, я тоже люблю.

– Кого? – спросил я, чувствуя, как сердце замирает в ожидании ответа, хотя заранее знала, что она скажет.

– Тебя, – ответила Лин просто, и в этом коротком слове было столько тепла, столько доверия, столько надежды, что у меня перехватило дыхание. – Я люблю тебя, Зак. Ты первый, кто взял меня в руки и не испугался. Ты первый, кто дал мне имя. Ты первый, кто разговаривает со мной как с равной, а не как с вещью. Как я могу не любить тебя после этого?

Я поперхнулся воздухом, чувствуя, как краска заливает щеки, и это было так глупо, так по-детски, но я ничего не мог с собой поделать, потому что признание в любви от существа, которое живет в контейнере, – это было слишком даже для меня, привыкшего ко всяким неожиданностям в этой безумной жизни.

– Ты меня знаешь три часа, – сказал я, пытаясь перевести всё в шутку, но голос предательски дрогнул, выдавая мое волнение.

– А ты Игната – восемнадцать лет, – парировала Лин, и в ее голосе прозвучала та особенная, женская логика, которая не поддается никаким рациональным объяснениям. – Разве время имеет значение, Зак? Разве любовь измеряется часами и днями, а не тем, что происходит между людьми в эти моменты?

Я не нашёлся что ответить, потому что она была права – абсолютно, безоговорочно права, и все мои возражения разбивались о эту простую истину, как волны разбиваются о скалы, не в силах их сдвинуть с места.

Часть 2. Разговор

– Лин, – позвал я после долгого молчания, когда «Серый» уже вышел на заданный курс и двигатели работали ровно, без перебоев, унося нас всё дальше от Тар-Ксона, от Игната, от всего, что было мне дорого в этой жизни.

– Да? – отозвалась она, и в ее голосе прозвучала готовность слушать, понимать, помогать – та самая готовность, которую я так редко встречал у людей, но которую это странное существо проявляло с первой минуты нашего знакомства.