Виктор Нейро – Два солнца (страница 10)

– Не знаю, – ответила Лин, и в ее голосе прозвучало удивление, смешанное с легкой тревогой. – Просто… подключаюсь, наверное. Чувствую, где проходят энергетические потоки, где находятся узлы связи, и вхожу в них, становлюсь частью этой сети, частью этого железа, которое меня окружает.

Она помолчала, и добавила тише, почти шепотом:

– Но это тяжело, Зак. Очень тяжело. Как будто я перестаю быть собой и растворяюсь в металле, становлюсь проводом, микросхемой, куском железа, который не чувствует, не думает, не живет. Потом, когда отключаюсь, долго прихожу в себя, вспоминаю, кто я, где я, зачем я здесь.

– Тогда не надо, – сказал я твердо, чувствуя, как внутри закипает тревога за нее. – Не надо так делать, Лин. Ты мне нужна живая, а не кусок металла. Я лучше сам разберусь со всем, чем буду знать, что ты мучаешься.

– Надо, – возразила она, и в ее голосе прозвучало упрямство, которое я сразу узнал, потому что оно было точь-в-точь таким же, как мое собственное. – Я хочу помогать тебе, Зак. Не могу просто сидеть и ждать, пока ты всё сделаешь сам. Я должна быть полезной, должна участвовать, должна делать что-то, чтобы чувствовать, что я не просто груз, не просто обуза, а настоящий член команды.

– Ты можешь управлять кораблём? – спросил я, проверяя границы ее возможностей, пытаясь понять, на что она способна.

– Могу, – ответила Лин, и в ее голосе прозвучала уверенность, которая меня удивила. – Я чувствую все системы, все механизмы, все процессы. Могу вести корабль, могу защищать его, могу даже сражаться, если понадобится.

Пауза, и потом, с легкой усмешкой:

– Но не хочу. Это твоя работа, Зак. Ты пилот, ты механик, ты капитан. А я… я буду просто смотреть. Наблюдать за тобой, за звездами, за этой бескрайней вселенной, которую вижу впервые за миллионы лет.

– Хорошая работа, – сказал я, улыбаясь и чувствуя, как тепло разливается по груди.

– Лучшая, – согласилась она, и в ее голосе прозвучало удовлетворение, которое бывает только у людей, нашедших свое место в жизни.

Я проверил соединения, подтянул пару гаек, которые показались мне недостаточно затянутыми, провел полную диагностику всех систем и удовлетворенно кивнул, убедившись, что корабль в полном порядке и готов к любым неожиданностям.

– Всё в порядке, – сказал я, выбираясь из машинного отделения и направляясь обратно в рубку. – Дотянем до станции без проблем. Если, конечно, не случится ничего экстраординарного.

– А дальше? – спросила Лин, и в ее голосе прозвучала тревога, которую она даже не пыталась скрыть.

– Дальше будет видно, – ответил я честно, потому что не хотел врать ей, не хотел давать ложных надежд, которые могли разбиться о жестокую реальность в самый неподходящий момент. – Доберемся до станции, встретимся с Диллой, посмотрим, что она скажет, и будем решать по обстановке.

– Зак, – позвала Лин, и в ее голосе прозвучала такая серьезность, что я замер на месте, ожидая продолжения.

– Что? – спросил я, чувствуя, как внутри закипает тревога.

– Ты боишься? – спросила она прямо, без обиняков, и этот вопрос застал меня врасплох своей простотой и глубиной одновременно.

– Всегда, – ответил я честно, потому что врать ей не мог, да и не хотел. – Всегда боюсь, Лин. С тех пор, как умерли родители, я боюсь постоянно. Боюсь за Игната, боюсь за себя, боюсь за будущее. Страх – это то, что не отпускает меня никогда.

– Чего сейчас? – спросила она, и в ее голосе прозвучало такое искреннее участие, что у меня сердце сжалось от благодарности.

– Что не успею, – ответил я, и эти слова вырвались из самой глубины души, где прятались все мои страхи и сомнения. – Что Игнат… что он не дождется меня. Что я прилечу на станцию, получу деньги, куплю лекарство, вернусь, а будет уже поздно. Что песок сделает свое дело, и я останусь один в этом мире, без семьи, без дома, без смысла жить дальше.

– Ты успеешь, – сказала Лин твердо, и в ее голосе прозвучала такая уверенность, какой я сам от себя не ожидал.

– Откуда знаешь? – спросил я, чувствуя, как внутри закипает надежда, смешанная с недоверием.

– Чувствую, – ответила она просто, и в этом коротком слове было столько веры, столько уверенности, столько любви, что у меня перехватило дыхание. – Ты должен успеть, Зак. Должен. Для него, для себя, для меня. Мы все ждем тебя – каждый по-своему, каждый со своей надеждой.

– Хорошо бы, – вздохнул я, вытирая пот со лба и чувствуя, как напряжение отпускает, сменяясь спокойной уверенностью в том, что всё будет хорошо.

Я вылез из машинного отделения, вернулся в рубку, сел в кресло пилота и посмотрел на звезды, которые мерцали за иллюминатором, маня своей красотой и пугая своей бесконечностью.

– Лин, – позвал я, чувствуя, что должен сказать ей что-то важное, что-то, что вертелось на языке с самого начала этого разговора.

– Да? – отозвалась она, и в ее голосе прозвучала готовность слушать, понимать, принимать.

– Спасибо тебе, – сказал я, и эти слова прозвучали в тишине рубки так искренне, так тепло, что, казалось, сам корабль вздрогнул от неожиданности.

– За что? – удивилась Лин, и в ее голосе прозвучало недоумение.

– За то, что ты есть, – ответил я просто. – За то, что разговариваешь со мной. За то, что веришь в меня. За то, что не даешь мне сойти с ума от страха и одиночества в этом бескрайнем космосе.

– Глупый, – сказала Лин, но в ее голосе прозвучала такая любовь, что у меня сердце замерло в груди. – Ты самый лучший, Зак. И я всегда буду с тобой. Что бы ни случилось, где бы мы ни оказались. Обещаю.

Я улыбнулся, чувствуя, как на душе становится легко и спокойно, как в детстве, когда Игнат сидел рядом и рассказывал сказки перед сном.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда летим дальше. Вместе.

– Вместе, – эхом отозвалась Лин.

Часть 4. Звёзды

– Лин, – позвал я после долгого молчания, когда «Серый» уже вышел на крейсерскую скорость и двигатели работали ровно, убаюкивая своим монотонным гулом.

– Да? – отозвалась она, и в ее голосе прозвучала та же сонливость, которая одолевала и меня после бессонной ночи и долгого перелета.

– Расскажи что-нибудь, – попросил я, чувствуя, как веки тяжелеют, но спать не хочется, потому что слишком много мыслей роится в голове, слишком много вопросов, на которые нет ответов.

– О чём? – спросила она, и в ее голосе прозвучало удивление, смешанное с любопытством.

– О себе, – ответил я просто. – О том, что помнишь. О том, что было до темноты и холода. О том, что делает тебя тобой.

Она молчала долго, очень долго, и я уже начал думать, что она не ответит, что воспоминания слишком болезненны, чтобы делиться ими с посторонним, но потом голос раздался снова – тихий, мечтательный, полный той светлой грусти, которая бывает только у людей, потерявших что-то очень дорогое и не надеющихся найти это снова.

– Я помню сад, – начала Лин, и в ее голосе прозвучало такое благоговение, такое трепетное отношение к этим воспоминаниям, что я замер, боясь дышать, чтобы не спугнуть их.

– Сад? – переспросил я, пытаясь представить, что она видит, что чувствует, о чем говорит.

– Да, – ответила она, и в ее голосе прозвучала улыбка, хотя я не мог ее видеть, но чувствовал, чувствовал всем своим существом. – Большой, зелёный сад, Зак. Такой огромный, что края его терялись где-то за горизонтом, смешиваясь с небом в единое целое.

Она замолчала, собираясь с мыслями, и продолжила, и в ее голосе звучала такая тоска по утраченному, что у меня сердце сжималось от боли за нее:

– Там были деревья с серебряными листьями, Зак. Представляешь? Серебряными, как звезды, как свет далеких галактик. Они звенели на ветру – не как металл, не как стекло, а как… как музыка, самая прекрасная музыка, которую только можно вообразить.

– Красиво, – сказал я, и это слово было таким слабым, таким недостаточным для описания того, что она видела, но других слов у меня просто не было.

– Очень, – согласилась Лин, и в ее голосе прозвучала такая нежность, будто она гладила эти воспоминания, боясь повредить их грубым прикосновением. – И цветы, Зак. Цветы, которые светились в темноте – мягким, теплым светом, как светлячки на Венере-4, о которой мне рассказывала Селена. Я сидела на траве – мягкой, зеленой, пахнущей свежестью – и смотрела на звёзды. На миллионы звёзд, которые горели в небе, отражаясь в серебряных листьях деревьев.

– А кто-нибудь был с тобой? – спросил я, чувствуя, как внутри закипает любопытство, смешанное с надеждой узнать о ней больше.

– Да, – ответила Лин, и в ее голосе прозвучала такая радость, такое счастье, что у меня сердце забилось чаще. – Там был мальчик, Зак. Маленький мальчик, похожий на меня – с серой кожей и большими глазами. Он смеялся и звал меня, бежал по траве, разбрасывая светящиеся цветы, и я бежала за ним, смеясь и чувствуя себя самой счастливой на свете.

– Кто он? – спросил я, чувствуя, как внутри закипает ревность, хотя понимал, что это глупо, что это было миллионы лет назад, в другой жизни, которую она потеряла навсегда.

– Не знаю, – ответила Лин, и в ее голосе прозвучала грусть. – Брат? Друг? Я не помню лица, Зак. Только смех. Его смех – звонкий, радостный, заразительный. И свое имя, которое он выкрикивал, когда звал меня. Но имя я тоже забыла. Осталось только эхо, только ощущение счастья, которое наполняло меня тогда.