Виктор Нейро – Два солнца (страница 9)

– Ты правда ничего не помнишь? – спросил я, потому что этот вопрос не давал мне покоя с самого начала, потому что я не мог понять, как можно жить и не помнить своего прошлого, своих родителей, своего детства, всего того, что делает нас теми, кто мы есть.

Наступила тишина – долгая, напряженная, полная раздумий и воспоминаний, которые, возможно, пытались пробиться сквозь стену забвения, но не могли, не имели достаточно сил, чтобы преодолеть эту преграду.

– Кусочками, – ответила Лин наконец, и в ее голосе прозвучала такая тоска, такая боль, что у меня сердце сжалось от сочувствия к этому существу, потерявшему себя в бесконечности времени и пространства. – Иногда приходят картинки, Зак. Яркие, цветные, живые. Свет. Много света, такого яркого, что глазам больно, хотя у меня нет глаз, чтобы видеть. И голоса. Много голосов, которые звучат одновременно, переплетаются, создавая музыку, прекраснее которой я ничего не слышала в своей жизни.

– Чьи голоса? – спросил я, чувствуя, как внутри закипает любопытство, смешанное с каким-то благоговейным трепетом перед тем, что она описывала.

– Не знаю, – ответила Лин, и в ее голосе прозвучало отчаяние человека, который пытается вспомнить что-то важное, но не может, потому что память закрыта наглухо, заперта на замок, ключ от которого потерян миллионы лет назад. – Они поют, Зак. Красиво поют, так, что сердце замирает и хочется плакать от счастья. А потом – темнота. И холод. Такой холод, что, кажется, сама смерть отдыхает где-то рядом, ожидая своего часа.

– А до темноты? – спросил я, чувствуя, как мурашки бегут по спине, потому что в ее голосе появились нотки, от которых кровь стыла в жилах.

– До темноты была боль, – прошептала Лин, и в этом шепоте слышалось столько страдания, столько ужаса, что мне захотелось закрыть уши, чтобы не слышать этого, но я не мог, потому что должен был знать, должен был понимать, с чем мы имеем дело. – Сильная боль, Зак. Такая, что я хотела умереть, просто перестать существовать, раствориться в небытии, лишь бы не чувствовать этого больше никогда. Но не могла. Не могла умереть, как ни старалась.

Я сжал штурвал так сильно, что костяшки пальцев побелели, и почувствовал, как внутри закипает злость – холодная, лютая злость на тех, кто причинил ей эту боль, кто мучил ее, кто заставил страдать так, что смерть казалась избавлением.

– Кто тебя мучил? – спросил я, и в моем голосе прозвучала такая угроза, какой я сам от себя не ожидал.

– Не знаю, – ответила Лин, и в ее голосе прозвучала беспомощность ребенка, который не может защитить себя от жестокости взрослых. – Я не вижу лиц, Зак. Только чувствую. Чувствую их присутствие, их холод, их равнодушие к моей боли. Они смотрели на меня и не видели человека, не видели живого существа – только объект, только материал, только вещь, которую можно использовать и выбросить.

– А Зоро? – спросил я, вспоминая белые глаза существ, которые наняли меня для этой доставки. – Они знают об этом? Они знают, что с тобой делали?

– Они нашли меня после всего, – ответила Лин, и в ее голосе прозвучала благодарность, смешанная с какой-то горечью. – Спрятали, защитили, не дали тем, кто мучил меня, забрать меня снова. Но они тоже хотят использовать меня, Зак. Просто по-другому. Не так жестоко, не так больно, но всё равно использовать. Для них я – артефакт, древность, ключ к тайнам прошлого, а не живое существо, не личность, не тот, кого можно любить.

– А тот, кому я тебя везу? – спросил я, чувствуя, как внутри закипает тревога за ее судьбу. – Дилла? Что ты о ней знаешь? Кто она такая?

– Не знаю, – ответила Лин устало, и в ее голосе прозвучало такое изнеможение, будто каждый вопрос отнимал у нее последние силы. – Я не знаю, Зак. Я вообще ничего не знаю. Только то, что чувствую. А чувствую я страх, одиночество и надежду. Надежду на то, что ты, именно ты, тот, кто держит меня сейчас в руках, сможешь что-то изменить, сможешь защитить меня от того, что ждет впереди.

Я смотрел в иллюминатор, за которым простиралась бескрайняя чернота космоса, усеянная миллионами звезд, и думал о том, что «Серый» несет меня к станции «Кхад», к неизвестности, к решению, от которого зависит не только моя жизнь, но и жизнь этого маленького, хрупкого существа, доверившегося мне.

– Лин, – сказал я, и в моем голосе прозвучала такая решимость, какой я сам от себя не ожидал.

– Да? – отозвалась она, и в этом коротком слове прозвучало ожидание, надежда, страх – всё вместе, переплетенное в один тугой клубок эмоций.

– Я не дам тебя сломать, – сказал я, и эти слова прозвучали как клятва, как обещание, которое я давал не только ей, но и самому себе. – Слышишь? Никому не дам. Ни Зоро, ни Дилле, никому. Ты не вещь, ты живая, и я сделаю всё, чтобы это доказать.

– Обещаешь? – спросила она, и в ее голосе прозвучала такая детская надежда, что у меня сердце разрывалось на части.

– Обещаю, – ответил я твердо, чувствуя, как слова отдаются эхом в пустой рубке корабля.

– Ты не можешь обещать, – вздохнула Лин, и в ее голосе прозвучала грусть, смешанная с благодарностью. – Ты даже меня не знаешь, Зак. Не знаешь, кто я, откуда взялась, что могу сделать, чем могу быть опасна. Ты не имеешь права обещать то, в чем не уверен.

– Знаю достаточно, – ответил я, чувствуя, как внутри закипает упрямство, которое Игнат всегда называл моим главным недостатком и главным достоинством одновременно.

– Что? – спросила она, и в ее голосе прозвучало любопытство.

– Что ты боишься, – сказал я, перечисляя по пунктам, как на уроке у деда. – Что ты не хочешь быть вещью. Что ты чувствуешь боль и одиночество. Что ты умеешь любить, даже если сама этого не понимаешь. – Я повернулся к контейнеру и добавил твердо, без тени сомнения: – Этого достаточно, Лин. Более чем достаточно.

Она молчала долго, очень долго, и я уже начал думать, что она уснула или потеряла сознание от усталости, но потом голос раздался снова – тихий, но какой-то другой, более теплый, более живой, чем раньше:

– Странный ты, Зак.

– Ты говорила, – ответил я, чувствуя, как губы растягиваются в улыбке.

– Ещё скажу, – пообещала она, и в ее голосе прозвучала легкая усмешка. – Не один раз еще скажу, можешь не сомневаться.

– Говори, – разрешил я, чувствуя, как на душе становится легче, как отступает страх перед неизвестностью, как появляется надежда на то, что всё будет хорошо.

– Странный, – повторила Лин, пробуя это слово на вкус, как дегустатор пробует вино. – Но хороший. Самый хороший из всех, кого я встречала за свою долгую, очень долгую жизнь.

Я усмехнулся, чувствуя, как тепло разливается по груди, и ответил то, что говорил всегда, когда слышал комплименты в свой адрес:

– Посмотрим. Время покажет, хороший я или нет. А пока – отдыхай. Тебе нужно набраться сил перед тем, что нас ждет впереди.

– Хорошо, – ответила Лин, и контейнер на соседнем кресле засветился ровным, спокойным светом, который убаюкивал, успокаивал, дарил надежду на лучшее.

Часть 3. Техника

Я решил проверить корабль, потому что привык доверять только тому, что видел своими глазами и трогал своими руками, а «Серый», при всей своей внешней исправности, мог таить в себе сюрпризы, которые обнаружились бы в самый неподходящий момент, когда мы будем в глубоком космосе, далеко от любой помощи и ремонтной базы.

«Серый» оказался старым, очень старым, но при этом ухоженным до невозможности – Зоро явно следили за своей техникой так, как не каждая мать следит за своим ребенком, вкладывая в обслуживание корабля душу и средства, которых хватило бы на покупку нового, но предпочитая сохранять старое, проверенное, надежное.

Двигатели работали ровно, без посторонних шумов и вибраций, щиты держали заряд на оптимальном уровне, топливные ячейки были заполнены под завязку, и вообще всё говорило о том, что этот корабль готов к долгому путешествию хоть на край галактики, хоть за ее пределы, если возникнет такая необходимость.

Я пролез в машинное отделение – тесный отсек, заставленный оборудованием так плотно, что между агрегатами можно было протиснуться только боком, да и то с трудом, рискуя зацепиться за какой-нибудь острый выступ или обжечься о горячий корпус работающего механизма.

«Вихрь-9» гудел ровно, без перебоев, и я, приложив ухо к корпусу, мог различить все оттенки этого гула – здоровый, правильный звук работающего двигателя, который не предвещал никаких проблем в ближайшее время.

– Хорошая машина, – сказал я вслух, обращаясь скорее к себе, чем к кому-то еще, потому что привык разговаривать с техникой – Игнат учил, что машины понимают человеческую речь и лучше работают, если с ними разговаривать ласково, как с живыми существами.

– Ты всегда разговариваешь с техникой? – раздался голос Лин, и я вздрогнул от неожиданности, потому что забыл, что она может подключаться к корабельным системам и слышать всё, что происходит на борту.

– Дед научил, – ответил я, выбираясь из-под панели и вытирая руки ветошью, которая нашлась тут же, на каком-то крючке. – Говорит, что машины – как люди, им нужно внимание и ласка, иначе они обижаются и ломаются в самый неподходящий момент.

– Как ты это делаешь? – спросил я, имея в виду ее способность подключаться к корабельным системам и говорить через динамики, которые для этого вообще-то не предназначены.