Виктор Нейро – Два солнца (страница 7)

– Я справлюсь, дед, – сказал я, и в моем голосе прозвучала такая уверенность, какой я сам от себя не ожидал. – Ты меня учил, ты меня готовил к этому всю жизнь. Я справлюсь, я вернусь, я вытащу тебя отсюда, обещаю.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на гордость, смешанную с той особенной, отцовской любовью, которую я видел в них каждый день на протяжении восемнадцати лет.

– Ты похож на отца, – сказал он, и в его голосе прозвучала улыбка, хотя губы оставались неподвижными. – Он тоже думал, что справится со всем, что нет ничего невозможного, что он сможет защитить свою семью от любой опасности. Он тоже ошибался, Зак. Он тоже погиб, пытаясь спасти то, что любил больше жизни.

Я обнял его, прижал к себе, чувствуя, как хрупкое, измученное болезнью тело вздрагивает в моих руках, и прошептал ему на ухо то, что говорил каждый день, но сейчас эти слова звучали особенно важно, особенно нужно, особенно необходимо:

– Я вернусь, дед. Обещаю тебе. Я вернусь, и мы улетим отсюда вместе. Мы найдем место, где зелено, где вода, где можно дышать полной грудью и не бояться каждого вдоха. Мы будем жить долго и счастливо, я обещаю тебе, слышишь?

– Вернись, – прошептал он в ответ, и его рука слабо сжала мою. – Ты у меня один, Зак. Больше никого нет. Только ты. Вернись, пожалуйста, вернись живым.

Я вышел из мастерской, не оглядываясь, потому что знал – если оглянусь, если увижу его лицо в последний раз, то не смогу уйти, останусь здесь, с ним, и тогда мы оба погибнем – он от болезни, я от собственной слабости.

Глайдер взлетел, поднимая тучи песка, и я направил его к тому месту, где меня ждал корабль Зоро, готовый унести меня в неизвестность, откуда, возможно, не будет возврата, но где была надежда – единственное, что оставалось у человека, когда всё остальное уже потеряно.

Часть 8. Лин

Транспортник Зоро отстыковался от планеты через час, и я сидел в тесной кабине этого чужого, незнакомого корабля, сжимая штурвал руками, которые всё еще дрожали после прощания с дедом, и смотрел, как Тар-Ксон медленно уходит вниз, превращаясь из огромного шара в маленькое пыльное пятно, затерянное среди миллионов других таких же пятен в бескрайнем космосе.

Два солнца, которые были моими единственными светилами восемнадцать лет, тускнели с каждой секундой, пока не превратились в две маленькие точки, неотличимые от обычных звезд, и там, в этой пыли, оставался Игнат, мой дед, мой отец, моя мать, моя семья, моя единственная опора в этом жестоком мире.

– Красиво, – сказал я себе, пытаясь найти хоть что-то хорошее в этом зрелище, хоть что-то, что могло бы заглушить боль расставания и страх перед неизвестностью.

– Не очень, – ответил мне голос, и я подскочил в кресле так резко, что чуть не врезался в стену кабины, потому что на корабле, кроме меня, никого не должно было быть, и этот голос, тонкий, детский, усталый, не мог принадлежать ни одному из Зоро, которые, насколько я знал, вообще разговаривали редко и неохотно.

– Кто здесь?! – закричал я, хватаясь за пистолет, который лежал в кармане, и оглядываясь по сторонам в поисках источника этого странного, нечеловеческого голоса.

– Я, – ответил голос, и пауза, которая последовала за этим словом, была такой долгой, такой напряженной, что я успел обыскать взглядом всю кабину, прежде чем понял, откуда идет звук. – В контейнере.

Я вытащил контейнер из кармана куртки, где он лежал всё это время, согревая меня своим странным, почти живым теплом, и замер, потому что контейнер светился – слабо, едва заметно, голубоватым светом, который пульсировал ровно, в такт чему-то, что я не мог определить, но чувствовал кожей.

– Ты… говоришь? – спросил я, не веря своим глазам и ушам, потому что контейнеры не говорят, это знает любой ребенок, это аксиома, которая не требует доказательств.

– Да, – ответил голос, и в этом коротком слове прозвучало столько усталости, столько боли, столько одиночества, что у меня сердце сжалось в груди. – Я говорю. Я вообще много чего умею, просто забыла об этом за долгое время, проведенное в темноте и холоде.

– Кто ты? – спросил я, чувствуя, как руки дрожат, а в голове роятся тысячи вопросов, на которые я не мог найти ответов.

– Не знаю, – ответил голос, и в нем прозвучала такая беспомощность, что мне захотелось обнять этот контейнер, прижать к себе, защитить от всего мира, хотя я понятия не имел, что в нем находится и от чего его нужно защищать. – Я не помню. Только холод. И темноту. А потом – ты. Твой голос. Твое тепло. Твои руки, которые взяли меня и не отдали тем, кто хотел забрать.

– Как это – не помнишь? – спросил я, пытаясь понять, что происходит, и чувствуя, как реальность ускользает от меня, как песок сквозь пальцы.

– Так, – ответил голос, и в нем прозвучала грусть, которую невозможно было подделать или сыграть. – Проснулась – ничего нет. Только пустота. А потом ты. Ты первый, кто взял меня в руки за долгое, очень долгое время. Ты первый, кто почувствовал, что я живая, что я не просто кусок металла, что внутри меня что-то есть.

Я смотрел на контейнер, чувствуя, как тепло его разливается по рукам, проникает внутрь, согревает что-то там, глубоко в душе, и думал о том, что моя жизнь никогда уже не будет прежней, что с этого момента я связан с этим существом невидимой нитью, которую невозможно разорвать, даже если очень захотеть.

– Те, кто меня нанял… – начал я, но голос перебил меня, и в нем впервые прозвучала эмоция – страх, самый настоящий, животный страх:

– Они знают? Они знают, что я проснулась? Что я говорю? Что я чувствую?

– Нет, – ответил я, успокаивая ее, потому что чувствовал, как контейнер начинает дрожать в моих руках, как пульсация становится чаще, тревожнее. – Им это не нужно. Им нужно то, что внутри тебя, но они не знают, что ты живая, что ты думаешь, что ты чувствуешь.

– Что им нужно? – спросила она, и в ее голосе прозвучало такое детское, такое наивное любопытство, что у меня сердце перевернулось в груди.

– Не знаю, – честно ответил я. – Но они хотят это достать. Любой ценой. Им плевать на тебя, на то, что ты чувствуешь, на то, что ты живая. Для них ты просто груз, просто товар, просто способ заработать деньги.

Я помолчал, собираясь с мыслями, и добавил то, что вертелось на языке с самого начала этого странного разговора:

– Если я тебя не отвезу – меня убьют. И Игната не спасут, потому что деньги, которые я получил, уже потрачены на лекарство, и если я не довезу груз, меня найдут и убьют, а дед останется один, без помощи, без надежды, без шанса на спасение.

– Да, – ответила она, и в ее голосе прозвучало понимание, которое было старше самой вселенной. – Я знаю. Я чувствую это. Ты боишься за него. Ты готов на всё, чтобы спасти его.

– А если отвезу, – продолжил я, чувствуя, как слова даются с трудом, потому что каждое из них было правдой, жестокой, невыносимой правдой, – что будет с тобой?

Пауза, которая последовала за этим вопросом, была такой долгой, такой напряженной, что я успел сосчитать до ста, прежде чем голос ответил мне, тихо, устало, обреченно:

– Меня разберут. Изучат. Используют. – Голос стал еще тише, почти шепотом. – Я перестану быть собой. Стану просто набором деталей, просто материалом для исследований, просто вещью, которую можно использовать и выбросить, когда она перестанет быть нужной.

– Откуда ты знаешь? – спросил я, хотя уже знал ответ, чувствовал его каждой клеточкой своего тела.

– Я видела, – ответила она, и в ее голосе прозвучала такая боль, такая тоска, что у меня слезы навернулись на глаза. – Других. Таких же, как я. Их находили, забирали, ломали. Я чувствовала их страх, их боль, их отчаяние, когда они понимали, что происходит, когда их сознание угасало, превращаясь в ничто.

Я сжимал контейнер. Его тепло разливалось по груди, согревая душу, и думал о том, что не могу, просто не имею права допустить, чтобы это случилось, чтобы это живое, думающее, чувствующее существо погибло ради спасения другого живого существа, пусть даже самого дорогого для меня во всей вселенной.

– Как тебя зовут? – спросил я, потому что надо было с чего-то начать, надо было дать ей имя, чтобы она перестала быть просто голосом из контейнера и стала кем-то, за кого можно бороться, за кого можно умереть.

– Не знаю, – ответила она, и в ее голосе прозвучала такая беспомощность, что у меня сердце разрывалось на части. – Я не помню своего имени. Оно осталось там, в прошлом, которое я потеряла, которое стерлось из памяти, как будто его никогда и не было.

Пауза, и потом, чуть смелее:

– Но ты можешь придумать. Ты первый, кто спросил. Ты первый, кому это важно. Ты первый, кто видит во мне не вещь, а кого-то живого.

Я посмотрел на голубое свечение, которое пульсировало в такт ее дыханию, и подумал о том, какое имя может подойти этому существу, которое появилось в моей жизни так неожиданно и так внезапно стало важной ее частью.

– Лин, – сказал я, пробуя имя на вкус, на звук, на ощупь. – Лин. Хорошее имя, правда? Оно звучит мягко, тепло, по-домашнему.

– Лин… – повторила она, пробуя имя на вкус, как я только что делал, и в ее голосе прозвучало удивление, смешанное с радостью. – Мне нравится. Оно… теплое. Как ты. Как твои руки, которые держат меня.