Виктор Наговицын – Шесть дней из жизни дознавателя (страница 67)

Участковый, чья вина в сговоре не была доказана, просто получил нагоняй от начальства подпортив свою репутацию. Начальник УУМ пытался понять: он либо безответственный, либо договорился с жуликами — что плохо для подчинённого в любом случае. Но не хватка кадров настолько велика, что данному случаю было посвящено пять минут на планёрке у участковых и ком из милицейских дел покатился дальше.

А в данный момент Третьякова так рассказала Духовскому, что он сядет до суда, что последний уже почувствовал, как пахнет переполненная камера с зэками, какой гул речи там стоит, и как ему будет крайне неудобно ходить в туалет, так как параша находится на расстоянии одного метра от нар, на которых ждут приговора суда.

А в связи с устроенной им же оглаской, даже если он захочет решить вопрос, то после такой подставы не одно здравомыслящее должностное лицо не будет иметь с ним никаких дел в этом городе! А если Духовский будет себя плохо вести, излагала Третьякова, то, когда она закроет его до суда, то расскажет каждому милиционеру, что он пытался подставить их коллегу. Поэтому строгий фильтр передач, включая сигареты, усилится так, что все жизненно необходимые вещи в камере, такие как зубная паста, мыло и туалетная бумага, к нему вообще никогда не попадут!

Хоть на секунду Габоронову стало жаль Духовского, но данные слова Третьяковой лились мёдом прямо в уши старшего лейтенанта. Испытанные стрессы из-за Духовского стирали негативные последствия для здоровья Габоронова…

— Адвокат у Вас есть? Кто будет представлять Ваши интересы во время производства дознания и в суде, — строгая речь Третьяковой растекалась по всему кабинету дознания.

— Клёпкин. Я думал взять Клёпкина, — мямлил Духовский.

— Лучше бы Вы лучше подумали, — Третьякова вила верёвки с Духовского, — У него репутация не лучше, чем была у Вашего покойного дружка Чёрного! Прокурор только увидит эту фамилию, попросит для Вас максимальный срок на суде!

— Да я только думал. Он должен был подойти сюда, но что-то его нет. Давайте другого адвоката. Вы кого-то можете посоветовать? — Духовский понял какое течение несёт его к правосудию и решил плыть по нему не барахтаясь.

— Мне всё равно какой у Вас будет адвокат! — не унималась в строгости Третьякова.

Но делала она это специально. Чтобы сразу не показать своё удовольствие от того, что вызванный ею в скором времени незаменимый адвокат Хлорин, будет очень плохо предоставлять интересы Духовского.

— Я подумаю, кого Вам по рекомендовать. Ладно, есть один… — продолжала Третьякова.

Глядя в глаза Духовского, лейтенант милиции набирала номер Хлорина, которому отродясь было всё равно на формально защищаемых жуликов. Он их не любил не менее, чем милиционеры, так как в далёком прошлом сам был следователем…

Судьба Духовского была ясна! Габоронов вновь испытывал счастье от наблюдения как Духовского, который был изначально не прав, как в преступлении, так и в поведении с милиционерами, втаптывали в пол. Габоронов восхищался проницательностью и тонкостью чутья своей коллеги. Всё-таки мальчикам с девочками лучше договариваться, так же, как и женскому полу с мужским. Поскольку, когда происходят тяжелые переговоры с предстателями одного пола, изначально в дело включаются соревновательные, противопоставительные инстинкты, мешающие общему делу. А так исключается лишняя грубость, колкость и бестактность.

Однако за всем этим снова стояло то, что даже очень желающие посадить Духовского половина сотрудников дознания, не могли этого сделать. Не смотря на его судимость. Она была погашена. Постоянная регистрация у него была. Тут всё зависело от веского и последнего слова в прокуратуре, но там сказали, чтоб Духовского под стражу до суда не брали. Закон не позволил? Просьбы чьи-то? Перестраховка из-за подставы? Кто будет выяснять это у прокуратуры? Сказали нет — значит нет!

Поэтому Третьяковой оставалось жулика брать на понт и путём травли и угроз делать из него того, кем человек, нарушивший закон, должен быть первоначально. Раскаивающемся в содеянном и вину свою признающим полностью!

Пока Габоронов краем уха наслаждался происходящим за соседним столом, удалось закончить Десяткина. Подписав у всех, дознаватель сдал уголовное дело в прокуратуру. Три из пяти были готовы. На обратном пути, Габоронов зашёл в дежурную часть, проверить пришёл ли ответ на запрос о судимости Снегенева-Паспорту. Пока сотрудница листала стопку уже готовых справок ГИЦ МВД, дознаватель наслаждался колоритом общения сотрудников дежурки:

— Зачем ты представился его именем? — Кошмарик ругал своего нового помощника Сергеева.

— Я испугался! — младший сержант Сергеев, переведённый из патрульно-постовой службы, на прошлой смене, отвечая на звонок по «02» представился, зачем-то другой фамилией.

В результате данного телефонного разговора, граждане пожаловались в прокуратуру на сотрудника по фамилии Юдин, который был на выходном.

— Испугался он! Ты понимаешь, что Юдину теперь объяснительную из-за тебя писать придётся?

— А он мне никогда и не нравился! — Сергеев был не пробиваем в своей бестолковости.

— Я звонил тебе вчера весь день! Почему ты трубку не брал? — продолжал дежурный Шкомаров.

— Я спал!

— Я тебе семь раз звонил!

— Я семь раз и спал! Нажрался и спал!

— Как нажрался и спал?

— Так, нажрался и спал, у меня выходной был! Что, я нажраться не могу что ли?

Если бы мы выбирали с кем работать — остались бы наедине с собой.

Габоронову на этот раз повезло, сведения о судимости Снегенева были готовы. Он оказался не судим, что тоже облегчало направление дела в суд. Поскольку иначе пришлось бы истребовать копии приговора суда. А там тоже без своего рода унижения и прошения, получить вовремя необходимые документы проблематично. Это в своём городе. А если жулик был судим в другом, то…

Возвращаясь в отдел дознания, Габоронов, проходя мимо кабинетов уголовного розыска, решил заглянуть к своему однокласснику Шикунову. Хотелось увидеть кого-то близкого, поделиться вчерашними потрясениями. Кроме того, вспомнился интерес к дырке в паспортном столе, может уже нашли того, кто это сделал? Плюс ко всему время было обеденное, Габоронов рассчитывал услышать от Шикунова его знаменитое: «Давай пожрём?»

Постучавшись для приличия, Габоронов вошёл в тёмное помещение. Из-за вечной нехватки лампочек, с добавлением росшего около окна дуба, закрывающего своими ветвями солнечный свет, в кабинете становилось жутковато. Особая атмосфера: обшарпанные стены, старая мебель с засаленным диваном. В этом кабинете не просто работали, в нём жили. На это указывал душный запах. Помимо того, что в нём вечно курили, окно из-за решётки не открывалось на всю. Была лишь маленькая щелочка, соединявшая уголовный розыск со свежим воздухом. В таком кабинете подготавливали к тюрьме.

Габоронов на секунду застыл. В кабинете сидел Клёпкин! «Что ему тут надо?» — подумал Габоронов.

— Привет, Павел Владимирович. Я зайду, наверное, попозже! — Габоронов не здоровался с Клёпкиным и понимал, что сейчас с Шикуновым всё равно не по болтает.

— Нет, Сергей Владимирович, останься! — Паша смотрел прямо в глаза Сергею, в которых он увидел, что дело серьёзное.

Габоронов присел на стул около стола Шикунова. На этом месте обычно сидят опрашиваемые. В кабинете было три рабочих стола, остальных сотрудников не было.

— Продолжай, — серьёзно произнёс Шикунов, обращаясь к Клёпкину, который сидел на диванчике, напротив оперуполномоченного.

В воздухе стояло напряжение. Клёпкин был в костюмчике и должен был производить впечатление делового человека, но на лице у него был страх…

Глава 18. Звонок в дверь!

Работая в убойном отделе, расследуя убийство Чёрного, Шикунов вызвал для беседы Клёпкина, поскольку это было его ближайшее окружение с кем его постоянно видели вместе. Опер, конечно же, знал всю предысторию с бывшим следователем Клёпкиным, когда тот продал, по всеобщему признанию, дело со смертельным ДТП. Габоронов для Шикунова был не последним человеком. Одноклассники — это близкие люди навсегда. Поэтому Паша испытывал неприязнь к опрашиваемому.

До того, как в кабинет зашёл Габоронов, Шикунов для профессионального приличия, по привычке, вёл себя с Клёпкиным так, как будто он знает все его грехи. И по доброте душевной даёт шанс Клёпкину исповедаться, рассказать самому как дело было. Это происходит с каждым, кто попадает к оперуполномоченному на беседу. Всё рассчитано на то, что у предполагаемого преступника сдадут нервы. Как известно без грешных не бывает. На воре и шапка горит, поэтому каждому есть в чём сознаться, нужно лишь повспоминать. От сюда вырабатывается линия общения сотрудников уголовного розыска. А именно смотреть уставшими глазами на гражданина, пронзая его своим умудрённым жизнью взглядом, нащупывая единственную струнку совести, оставшуюся у человека, и двумя пальчиками вытягивать её аккуратненько, чтоб не порвалась.

Если это не помогало, тогда во время не принуждённого разговора, происходят поиски страхов человеческих. Кто-то боится тюрьмы. Кто-то физического насилия. Кому-то важно остаться хорошим человеком перед близкими, чтоб они ничего не узнали. Опер автоматически ищет слабое место человека, это профессиональная наработка. Ему постоянно приходится держать в памяти человеческую мерзкую сущность, которую он обнаруживает в практически каждом человеке, встречающемся у него по работе.