Виктор Наговицын – Шесть дней из жизни дознавателя (страница 61)

Сотрудники УСБ ещё раз осмотрели магазин, где это было возможно, не обнаружив меченных купюр, было принято решение отправиться для дальнейшего оформления в кабинет следователя, расположенного в другой части города. Личные вещи Габоронова, включая телефон, уложили в его папку и закрыли её. Следователь снова сказал надеть наручники на Габоронова, только уже спереди. Начальник КМ попытался возразить данному обстоятельству, но противоположная сторона была не преклонная и на отрез отказала в данной просьбе. Оформляющие были злыми от того, что денег при Габоронове не оказалось. Оставалось только давить на дознавателя, чтобы он сознался, где они.

Один сотрудник УСБ остался опрашивать Ирину по факту случившихся обстоятельств, остальные на трёх автомобилях уехали в кабинет к следователю. Подполковник Ерёмов отправился в ОВД, докладывать начальнику подробности произошедшего.

Чёрный с Клёпкиным, наблюдая это всё со стороны на улице и постоянно созваниваясь и расспрашивая Духовского о происходящем, были не довольны результатом из-за отсутствия меченных денег. Но вся надежда была на запись с камер видеонаблюдения. Пока помочь они ничем не могли и около одиннадцати часов покинули наблюдательное место.

В кабинете следственного комитента при прокуратуре, Габоронова оставили в наручниках. Он находился около стола следователя, который располагался в небольшом, но отдельном помещении. Кабинет был предназначен для одного сотрудника, не как у Габоронова по четыре дознавателя в одном помещении. Заметен был свежий ремонт, большой широкий стол, оргтехника, кресла, кондиционер. Тут всё-таки убийства с изнасилованиями расследуют, данная категория следователей находится уровнем значительно выше, нежели следователи ОВД или дознаватели. Они копаются в самых грязных и мерзких закромах душ человеческих, поэтому хоть окружающая обстановка должна быть красивее.

Следователю на вид до тридцати лет. Высокий, худощавый, с аккуратной причёской. Локоны из-за ушей не торчали, не положено служивому человеку, но копна волос имелась.

На удивление Габоронова он видел не очень дружелюбное отношение со стороны следака, хотя Габоронов заблуждался до этого, что они делают, так сказать, одни дела, а точнее расследуют их. Процессуальные сроки, сбор и фиксация вещественных доказательств, допросы, обвинительные акты — они могли говорить на одном языке. Оба проводили на работе допоздна, оба были завалены бесконечными уголовными делами, у обоих болели глаза от монитора компьютера и появлялись проблемы со здоровьем от сидячего образа жизни. Наверняка оба расстраивались, когда в делах находились ошибки и опечатки, и обоим приходилось выкручиваться из этого не всегда законными способами. Обоим приходилось подмечать подходы к жуликам, разговаривать с ними, выплёскивать эмоции, проникать в суть незнакомого человека. Чувствовать, как реагируют жулики на их долгий монолог, считывать реакцию по зрачкам, по малейшему прищуру человека, подмечать какие фразы подействовали хуже, какие лучше и прогонять их вновь и вновь выявляя слабые места оступившихся, допрашиваемых лиц…

Казалось бы, они должны были быть братьями, поскольку, по сути, проживали одну и туже жизнь! Габоронов всегда восхищался коллегами следователями и с ОВД, и комитетскими, полагая, что им ещё труднее и сложнее. Но Смирнова однажды пояснила, что у них тоже самое. «Вместо твоих, Габоронов, фраз в сто двенадцатых: нанёс удар кулаком правой руки в область челюсти, они в допросах пишут: нанёс удар кухонным ножом, расположенным в правой руке в область живота… А всё остальное по шаблону, осмотры, сроки, признания, адвокаты. Поэтому ты, Габоронов даже не комплексуй, не думай, что они выше или круче. У тебя, между прочим, такая должность — дознаватель! Что им всем даже не снилось! А знаешь почему? Статья сорок УПК РФ „Орган дознания“. Возбуждение уголовного дела, тра-та-та, возлагаются также на: капитанов морских судов, руководителей геолого-разведочных партий, глав дипломатических представительств! А это значит, Габоронов, случись, что на корабле, в экспедиции или в Посольстве — только данные лица могут возбуждать уголовные дела по тем же статьям, по которым и ты, понимаешь? Посол, например, назначается президентом! А у тебя функции, по закону как у Посла в уголовно-процессуальной деятельности! Во как! Так что, работай, Габоронов! Ты уж точно ничем не ниже следака!»

Погружения в мысли вновь были прерваны окружающей злой действительностью. Срочное всплытие из глубин воспоминаний дознавателя, следователь организовал повторно задаваемым вопросом:

— Где Ваше удостоверение?

— Вот оно, мы его изъяли, — метнулся капитан Сидоров к столу следователя.

В данный момент сотрудники УСБ сопровождали проходившее мероприятие, и они чувствовали свою вину в недоработке операции. Но сдаваться вовсе не собирались.

Следователь при прокуратуре не вёл себя по-хамски, нагло или как-то грубо. Различные запугивания он решил оставить на потом. Пока он выбрал спокойный тон в обращений, строгость в отношении к дознавателю, установлению статусной черты, категорическому отрицанию общей процессуальной трудовой деятельности. Даже наоборот, как к человеку, который лично его подвёл, который обещал именно ему бороться с преступностью, но оказался оборотнем в погонах, а значит предал весь совместный многолетний труд в борьбе с криминалом.

Следователь начал спрашивать установочные данные Габоронова. Монитор был повёрнут лицом к следователю, поэтому дознаватель не мог понять, он его опрашивает или допрашивает. Разница в том, что, когда от гражданина принимают объяснение, опрашивают — это значит проводится предварительная проверка и вопрос о возбуждении уголовного дела только решается. Когда же заполняют протокол допроса, значит дело уже возбуждено. Следователи возбуждаются быстрее и проще, не как в дознании, с постоянной оглядкой на прокуратуру. Они, всё-таки, лица, куда более не зависимые в этом отношении, нежели коллеги из дознания.

«Адвоката не предлагают, значит пока, наверное, просто опрашивают. А хотя, пока они денег не найдут, им в суд идти не с чем! Сейчас просмотрят видеозапись и тогда приплыли…» — Габоронов пытался понять, что на уме у его, уже, наверное, бывших коллег. Хотя какие коллеги? Это было три разных ведомства! Следственный комитет при прокуратуре, Управление собственной безопасности и отдел дознания. Когда случается что-то глобальное в отношении страны, все русскоговорящие должны считаться братьями и сёстрами! И объединится против врага! Когда этого нет, похоже разъединение имеет постоянное действие… И, порой, люди готовы перегрызть, друг друга просто стоя в одной очереди за хлебом. Никакие они не коллеги! У всех разные интересы!

На протяжении пары часов, следователь задавал одни и те же вопросы о произошедшем сегодня утром и о встрече с Духовским накануне. Параллельно в кабинете находились сотрудники УСБ, которые встревали в диалог, но в более грубой форме. Было понятно, что все ждут мастера по видеонаблюдению. Видеорегистратор находился на отдельном столике в кабинете следователя. Габоронов ощущал его боковым зрением и сто раз прокручивал в голове, как подорвётся со своего места, возьмёт данную технику и шарахнет со всей силы о пол, чтоб всё разбилось в дребезги и у них не осталось ни одного доказательства в данной провокации. «Пусть потом доказывают, что это я сделал! А разобьётся ли жёсткий диск, установленный в этом предательском металлическом корпусе видеорегистратора? Скорее всего нет. И тогда всё будет ещё хуже! А куда хуже?» — напряжённого мышления Габоронова хватало на двадцать минут, потом нужно было «не о чем не думать». За это время однозначного выхода из данной ситуации дознаватель найти не мог.

«А где руководство? Где хотя бы Смирнова? Я же всё-таки милиционер! Все как будто сразу смирились, что я виновен! Смирнова — смирилась, вот происхождение её фамилии. Похоже от неё поддержки не жди, раз до сих пор не появилась! По идее, я сотрудник милиции, ко мне подбежали другие ведомства, скрутили и утверждают, что я негодяй. И всё? Этого достаточно? Все сразу разочаровались во мне и отвернулись? Где все?» — мозговая активность вновь погрузилась в глубины душевных терзаний и разочарований в людях…

Примерно к четырнадцати часам, двадцать четвёртого августа две тысячи десятого года, все немножко выдохлись. Следователь клацал мышкой, что-то печатал на клавиатуре, не задавая вопросов Габоронову. В кабинете остался один оперативник, сидящий напротив дознавателя. Дознаватель же мечтал оказаться сейчас где угодно, только не в этом кабинете и не по данному коррупционному вопросу сидя в наручниках.

Следователь периодически выключал кондиционер. Поскольку он был установлен таким образом, что дул именно на него, от чего, последний, судя по всему, опасался, что его продует. Поэтому сидящие в кабинете, периодически потели от жары…

Жара. Не просто жара, а как в сауне. Воздух просто обжигал. Жажда. Во рту всё пересохло. Вокруг было скудное количество не высоких деревьев с широко раскинутыми ветвями. В воздухе чувствовался миллион песчинок, но окончившийся вихрь позволил постепенно упасть им вниз. Резко всё замерло. Ни звука. Земли, в привычном понимании тоже не было, был твердый песок. Песок красного цвета, с незначительными редкими сухими травинками. Вокруг не было видно никаких признаков жизни: ни людей, ни зданий, ни сооружений — лишь злая природа, которая не сулила ничего хорошего.