Виктор Наговицын – Шесть дней из жизни дознавателя (страница 25)

Габоронов решил больше не разглагольствовать, масштабно рассуждая, как же вокруг всё ужасно и плохо. Он для себя решил на своём этапе не отпускать виновных, ни по халатности и разгильдяйству, ни тем более за деньги.

С момента тех самых трагических событий Габоронов больше своё день рождение не отмечал. Потому что, естественно, как и любой человек в такой ситуации, считал себя виновным в смерти Юли. Это же он попросил сделать ему торт…

В тот вечер, двадцатого августа, две тысячи десятого года, Габоронов, поставив бутылку водки в холодильник, помыл посуду. Перекурил во дворе. Почистил зубы. Поставил на зарядку телефон и наконец-то лёг спать после суточного дежурства.

За ночь он ни разу не проснулся. Спал крепко, набираясь сил для дальнейшей борьбы с преступностью…

Глава 7. Сила мысли или умысел?

Суббота, двадцать первое августа две тысячи десятого года. В девять часов сорок минут Габоронов прибыл на работу, заскочив по пути в канцелярский магазин, в котором приобрёл пачку бумаги «Снегурочка». Зайдя в кабинет, он обнаружил там лейтенанта Третьякову, а также двух своих старших коллег — Звонарёву и Сивачёву.

Каких-либо дружеских отношений между Габороновым и двумя майорами не было. В дознании, впрочем, как и во всей милиции этого времени, сошлись два поколения: молодые, начинающие службу сотрудники и предпенсионного возраста старшие коллеги. Средников не было. Получалось так, что, приходя на службу, молодое поколение разочаровывалось, не выдерживало несоответствие работы, условий, временных затрат с зарплатой и уходило. На их место устраивались новые амбициозные романтики, которые в скором времени так же отступали от такого неблагодарного труда. А те, кто пришли в органы в начале девяностых, после распада СССР, терпели из последних сил, лишь бы дотянуть до пенсии. Кто до минимальной — двадцать лет выслуги, кто до полной — двадцать пять календарных лет. У кого как хватало нервной системы.

Так получилось и с двумя майорами. Воспитанные в СССР, они с детства выбрали профессию милиционера. Это был образ честного, ответственного человека с моралью. Они поддались милицейской романтике, созданной в фильмах и романах. Не подвело и простое, положительное отношение народа к сотрудникам. Пришли служить. Конечно, в восьмидесятых годах, когда проходило становление их личностей, уже были запущены некоторые перемены, вылившиеся в перестройку[9]. Но до образа милиционера как взяточника, коррупционера, а местами и бандита — было ещё далеко.

В девяностые кто-то из населения смог быстро оправиться от развала страны и переквалифицироваться. Кто-то так и не смог перестроиться. Месяцами сидел без зарплаты, продолжая честно трудиться на производстве, которое ускоренными темпами разваливалось. Кто-то и вовсе спился и отправился по наклонной. Милиционеры тоже принимали для себя решение: «Как дальше жить? Остаться в органах или нет?». Оказалось, что и уходить-то особо было не куда. Да и человек, как известно, такая скотина — ко всему привыкает. Даже к работе в милиции. Вот и пришлось работать с отчаявшимся в жизни контингентом, который начал воровать даже дорожные люки.

Изменялась страна. Менялись люди. Звонарёва и Сивачёва наблюдали воочию эти перемены, находясь в форме сотрудников органов внутренних дел. Они застали всё: беззаконие и бесправие. При чём как к себе, так и к гражданам. Посему сами изменились до неузнаваемости — от тех светлых советских пионерок до прошаренных пенсионерок.

Пока они переживали девяностые, когда новые бизнесмены спевались с бандитами, преступники с политиками, сильнейшие и страшнейшие колотили состояние на присвоении народных благ, а потом забирали это друг у друга, наступили другие времена. В нулевые был более-менее наведён порядок, и разборки между имеющими богатства перешли в правовое поле. Теперь отъём происходил хотя бы через суд, под предлогом неправильного оформления собственности ещё тогда, в девяностые. В конце нулевых у людей уже стали появляться деньги. Но не у всех, только у тех, кто развернул бизнес. Если силовикам что и перепадало с этого, то имело коррумпированные корни. Служить уже стало не очень престижно, потому что всё стало измеряться благосостоянием. А его можно было заработать только на гражданке.

Когда в стране нет идеологии, то есть задаваемого вектора «Кем быть? К чему стремиться? Что считается хорошим, а что плохим?», люди сами выбирают простое стремление как можно больше заработать денег. В связи с чем духовное, моральное и идеологическое тускнеет, а затем и вовсе исчезает. Зачем быть милиционером, терпеть все тяготы и лишения службы, когда есть гражданка, на которой по способу «купи-продай» можно иметь деньги и жить благоприятно? Искоренение преступности? Изменение и перевоспитание преступников? Поиски украденного? Сбор доказательств в виновности? А зачем мне этим заниматься? Тем более, когда за каждый шаг сотрудника могут наказать. Нужна мотивация…

Милиционерам стали закручивать гайки. Если раньше с преступником можно было и не церемониться, действовал уровень «я знаю, что он гад, значит, для доказухи все средства хороши». Потом же, если реальные доказательства добыты, милости просим в тюрьму, нет — отпускаем. Милиционеры из девяностых, конечно, не привыкли так работать, чтобы им самим за каждую подпись угрожали тюрьмой. Поэтому терпели и очень ждали пенсию. Они как раз уже не могли найти для себя мотивации остаться.

Поэтому, пройдя весь этот путь, они попросту не имели никакого интереса к молодым сотрудникам, как друзьям, товарищам или просто людям. Что этот молодняк, мог поведать им жизненно важного, чего они не видели сами? А повидали они достаточно. Но стоит отдать им должное, если у старших товарищей спросить что-то по работе, посоветоваться, то они не откажут в помощи. Изложат кратко, по делу, но успевай запоминать с одного раза.

— Здравия желаю, товарищи майоры! — Габоронов, улыбаясь, поздоровался со старшими коллегами.

— Привет, Серёж, — доброжелательно поприветствовали его приятной наружности старшие дознаватели. И продолжили свой диалог, в содержание которого Габоронов никогда не вникал.

— Здравствуйте, Анна Андреевна, — поздоровался строго Габоронов с лейтенантом Третьяковой, которая допрашивала какого-то гражданина.

Старший лейтенант всегда придавал ей значительности при посторонних. Ей это нравилось.

— Здравствуйте, Сергей Владимирович! — на секунду оторвала взгляд от монитора коллега, показав, что официоз ей понравился.

К десяти часам в кабинет дознавателя пришли посетители: Десяткин с адвокатом и Шавко, проходившие по делу о распущенных ногах.

— Здравствуйте, присаживайтесь, — Габоронов попросил ещё два стула, расположенных около рабочих столов майоров.

Когда все «окружили» дознавателя, старший лейтенант обратился к адвокату:

— Вы, я так понимаю, Тимофеев Михаил Олегович?

— Да, совершенно верно, Сергей Владимирович. Я представляю интересы Десяткина Алексея Борисовича, — кучерявый адвокат лет пятидесяти, одетый в костюм с бабочкой, полез в свой дипломат достать обещанный ордер.

Уточнив дату, которую нужно вписать в документ, подтверждающий право на защиту Десяткина, адвокат передал его дознавателю. Габоронов проверил порядковый номер, продиктованный вчера по телефону — всё сошлось. Защитник, на радость Десяткину, сразу принялся делать свою работу.

— Сергей Владимирович, вот это наше ходатайство о прекращении уголовного дела в связи с примирением сторон и возмещением ущерба, — так же достав из дипломата документ, адвокат протягивал его дознавателю, который ясно понимал, что это телодвижение преждевременное.

Однако, дабы установить контакт с защитником и не нарываться на никому не выгодные формальные отношения, Габоронов не стал при всех указывать на это обстоятельство, а аккуратно разъяснил порядок действий собравшимся, взяв документ.

— Отлично! Это хорошо! Ходатайство — это прекрасно! Значит сейчас мы проведём быстренько очную ставку между Алексеем Борисовичем и Василием Анатольевичем. Протокол допроса у нас есть. Проверка показаний на месте тоже. Вы подпишите их, — обратился дознаватель к адвокату, — Далее ходатайства о примирении. Мы в понедельник с ними в прокуратуру. Что там скажут, посмотрим. Потому что мы не против прекратить дело. И дальше будем смотреть по ситуации. Всем всё понятно?

— Да, — ни у кого возражений не возникло.

Потерпевший надеялся получить возмещение ущерба. Подозреваемый — уйти от ответственности. Адвокат — просто побыстрее выйти из кабинета по своим делам. Дознаватель — направить данное уголовное дело в суд. У каждого была своя цель, и одни и те же действия всеми воспринимались по-своему.

Старший лейтенант взял у всех паспорта. Хочешь не хочешь, а копию паспорта в дело вложи. Единственный копировальный аппарат на весь отдел находится в кабинете начальника дознания. Сделав ксерокопии, вернулся. Паспорта раздавать не спешил. Оставил их у себя на столе. Когда документ гражданина находится у милиционера, человек чувствует себя немного не свободно, а следовательно, ведёт себя сговорчивее.

Проверив данные подозреваемого и потерпевшего в протоколе очной ставки, их адреса проживания, вписав перед этим дату — девятнадцатое августа две тысячи десятого года, а также защитника Хлорина Романа Григорьевича, которого в кабинете не было, дознаватель начал зачитывать то, что ещё вчера подготовил.