Виктор Муравьёв – Закрывая книгу бытия (страница 4)

Он вообще повторял её часто.

Хорошая была фраза.

Удобная.

Некоторые фразы похожи на занавеску: висит себе кусок ткани, смешной узор, ничего особенного, а за ним можно годами не мыть окно.

С памятью на всё остальное дела обстояли несколько хуже. Сергей Борисович мог годами помнить удачную фразу, но при этом совершенно забыть, зачем подошёл к окну или с кем разговаривал пять минут назад. Иногда собеседник ещё стоял перед ним, а художник уже с искренним недоумением пытался определить, откуда взялся этот человек и почему считает возможным продолжать разговор.

Подобные случаи Сергей Борисович называл творческой деменцией. По его убеждению, голова художника не обязана хранить всякую постороннюю чепуху: ей необходимо место для образов, красок и важных мыслей, которые, правда, он тоже порой забывал. Особенно удобным в этой теории представлялось то, что внезапные провалы памяти не требовали ни объяснений, ни извинений перед окружающими.

К вечеру Сергей Борисович обычно возвращался домой.

Он проходил знакомый двор, не здороваясь с теми, кого знал, и старался не знать тех, с кем пришлось однажды поздороваться. Поднимался по лестнице, где на втором этаже всегда пахло жареным луком, а на третьем — кошками, отпирал дверь коммуналки и первым делом прислушивался.

Если в коридоре никого не было, день можно было считать удачным.

Он быстро проходил к себе, закрывал дверь и поворачивал ключ.

Щёлк и всё. Мир оставался снаружи. По крайней мере, Сергей Борисович привык так думать.

Вернувшись в комнату, Сергей Борисович первым делом опустился в старое кресло напротив телевизора. Телевизор был ещё тех времён, когда вещи делали с расчётом пережить хозяина: тяжёлый, в деревянном корпусе, с выпуклым серым экраном и тугим круглым переключателем каналов. Сергей Борисович вытянул руку и повернул его на одно деление.

Внутри сухо щёлкнуло.

Экран, разумеется, не загорелся.

Телевизор уже много лет даже не был включён в розетку, и Сергей Борисович прекрасно это знал. Более того, именно таким он ему и нравился. Телепередачи его не интересовали, новости раздражали, человеческие голоса утомляли быстрее любой физической работы, а вот сам переключатель он любил. В этом тугом механическом щелчке было что-то успокаивающее, окончательное, словно каждый поворот ручки выключал ещё одну часть окружающего мира.

Он повернул её снова и посмотрел на тёмный экран.

Из чёрного стекла на него глядело собственное отражение — неясное, чуть расплывшееся, будто Сергей Борисович находился не в комнате, а где-то по другую сторону воды. Обычно ему хватало нескольких минут, чтобы эта случайная иллюзия начала работать. Стены понемногу отходили прочь, пропадали мольберт, шкаф, дверь в коммунальный коридор, соседи, кухня, чужие кастрюли и вечные разговоры за стеной. Оставался только остров, который он придумал себе давным-давно и с тех пор почти не менял.

Остров был необитаемым.

Это являлось главным его достоинством.

Сергей Борисович никогда не придумывал ему ни названия, ни точного места на карте. Стоило дать острову название, как вслед за ним неминуемо возникали бы страна, порт, пароходы, пограничники и прочая человеческая деятельность. Поэтому вокруг была просто вода. Она подходила к берегу, негромко шелестела по песку и уходила обратно, а потом возвращалась снова. Больше ничего не происходило.

Иногда Сергей Борисович мог сидеть так довольно долго, глядя в выключенный телевизор и представляя этот берег. Ему нравилась мысль, что где-то существует место, где от него никто ничего не хочет. Никому не нужен портрет. Никому не требуется одолжить денег. Никто не спрашивает, почему он опять не позвонил, куда пропал, чем занят и собирается ли вообще что-нибудь делать со своей жизнью.

На острове подобные вопросы не водились.

Он наклонился к тумбочке и достал бутылку коньяка. Рядом стояла обыкновенная чайная кружка — когда-то белая, с голубыми цветами, от которых за долгие годы остались лишь бледные пятна. Сергей Борисович налил немного и отпил.

Рюмок он не любил. Рюмка почему-то всегда требовала события. Человека рядом, тоста, причины, хотя бы самого незначительного праздника. Кружка никаких условий не ставила. Из неё можно было пить чай, воду, коньяк и собственную жизнь, если та вдруг решила пойти именно таким путём.

Коньяк обжёг горло привычным теплом. Сергей Борисович откинулся на спинку кресла и некоторое время держал кружку обеими руками, чувствуя, как постепенно отпускает напряжение дня. Потом потянулся к книге, лежавшей возле телевизора.

Это была толстая советская «Владимир Ильич Ленин. Биография».

Книга прожила рядом с Сергеем Борисовичем почти десять лет и за это время осталась практически непрочитанной. Впрочем, нельзя было сказать, что он ею совсем не пользовался. Почти каждый вечер она лежала у него на коленях, и почти каждый вечер раскрывалась на одной и той же странице.

Переплёт давно запомнил это место.

Стоило Сергею Борисовичу взять книгу в руки, как она сама тяжело раскрывалась где-то посередине, будто упрямо предлагала продолжить прерванное чтение. За десять лет он так и не продолжил.

Поначалу он ещё иногда пытался. Пробегал глазами первые строки, добирался до середины абзаца, отвлекался на какую-нибудь мысль, делал глоток, снова смотрел в телевизор — и на этом знакомство с Владимиром Ильичом заканчивалось. Постепенно попытки прекратились совсем.

Но книгу он не убрал.

Ему нравилось держать её в руках.

В этом занятии было что-то порядочное, почти интеллигентное. Если бы кто-нибудь заглянул в комнату, он увидел бы немолодого художника в кресле, с серьёзной исторической книгой на коленях. Человек читает. Думает. Возможно, размышляет о судьбах государства.

То, что человек на самом деле уже десять минут смотрит на одно тёмное пятнышко возле поля страницы и время от времени отпивает коньяк из чайной кружки, со стороны было совершенно не обязательно замечать.

Сергей Борисович устроил книгу поудобнее, сделал ещё один глоток и медленно выдохнул.

Комната затихала вместе с ним.

За стеной кто-то прошёл по коридору, скрипнула половица, потом всё снова стихло. Сергей Борисович не поднял головы. Он смотрел поверх раскрытой книги на собственное отражение в телевизоре, и через несколько мгновений стекло снова стало похоже на тёмную воду.

Где-то за ней начинался его остров.

Вода тихо накатывала на берег и уходила обратно, не требуя ответа.

Сначала Сергей Борисович даже не понял, что к воображаемому плеску прибавился настоящий дождь. Несколько капель тронули стекло, замолчали, будто передумали, потом застучали снова, уже настойчивее. Через минуту по окну побежали тонкие дорожки, а ещё через несколько дождь разошёлся окончательно и принялся хлестать по подоконнику с той деловитостью, какая бывает только у природы, когда она наконец решила заняться чем-нибудь всерьёз.

Где-то далеко прокатился гром.

Сергей Борисович чуть приподнял глаза от книги. Окно напротив на мгновение посветлело, за ним проступили мокрые стены соседнего дома, крыши, провода, верхушки деревьев, а потом всё снова растворилось в вечерней серости.

Штор у него не было. Тюля тоже.

Шторы Сергей Борисович считал вещью почти безобразной, хотя объяснить это трезвому человеку ему удавалось редко. Сам вид из окна он вовсе не любил. Смотреть там было особенно не на что: дома, гаражи, фонари, какие-то хозяйственные постройки, асфальт, столбы и прочие доказательства того, что человечество однажды добралось и до этого места.

Но именно это ему почему-то и нравилось.

Не красота — старание.

Кто-то ведь поднялся утром, натянул штаны, вышел на улицу и начал строить. Кто-то таскал кирпичи, кто-то варил железо, кто-то лез на столб, кто-то прокладывал дорогу, а кто-то придумал окно, через которое теперь Сергей Борисович мог на всё это смотреть. Человечество вообще обладало удивительной способностью портить почти всё, до чего дотягивалось, но хотя бы дотягивалось. Пыталось. Вставало с дивана, брало в руки молоток и зачем-то било им по миру, надеясь, что получится лучше.

А потом человек приходил домой и завешивал всё это шторой.

Вот этого Сергей Борисович понять не мог.

Получалось даже как-то невежливо. Люди несколько тысяч лет строили цивилизацию, возводили города, прокладывали улицы, изобретали электричество, стекло и бетон, а ты одним движением задёргивал цветочек на карнизе и сообщал всему человеческому прогрессу, что сегодня смотреть на него не намерен.

Подобные рассуждения особенно легко приходили Сергею Борисовичу после второй бутылки коньяка.

Тогда многие предметы обнаруживали скрытый нравственный смысл. Шторы становились предательством цивилизации, табуретка — торжеством инженерной мысли, а дверная ручка при должном настроении могла привести к довольно обстоятельным выводам о свободе воли.

Сергей Борисович сделал ещё глоток и снова опустил глаза к раскрытой книге.

Гром приближался. Теперь он уже не ворчал где-то за горизонтом, а прокатывался над крышами тяжёлыми долгими раскатами. Молнии время от времени заливали комнату резким белым светом, на секунду выхватывая из полумрака мольберт, шкаф, край кровати и холсты у стены.

Во время одной из таких вспышек Сергей Борисович краем глаза заметил человека.

Кто-то стоял неподалёку от окна.