Виктор Муравьёв – Закрывая книгу бытия (страница 3)

Взглянув на путника с теплом.

— А человек всегда готов.

Последняя строка далась мужчине не сразу.

Он несколько раз провёл карандашом по бумаге, усиливая нажим, будто хотел придать словам вес, которого они не имели, пока оставались только мыслью. Затем долго смотрел на написанное, и на лице его проступила странная, едва заметная улыбка.

Не радостная. Скорее улыбка человека, который только что задал вопрос, но уже знает, что ответ ему не понравится.

Ветер шевельнул край листа. Мужчина придержал его ладонью.

К этому часу парк почти опустел. Фонари один за другим зажигались вдоль аллей, высвечивая островки асфальта, мокрые листья и спинки скамеек. Где-то прошуршали шины проезжавшей машины. Вдалеке залаяла собака.

И именно тогда мимо проходил Сергей Борисович.

Это был пожилой художник, человек с седыми висками, тяжёлым взглядом и той особенной осанкой, которая сохраняется у людей, привыкших всю жизнь смотреть на мир внимательно, но редко оставаться довольными увиденным. Он шёл неторопливо, заложив руки за спину. На его старом пальто виднелось несколько пятен краски, а из-под мышки выглядывал край потёртого альбома.

Сергей Борисович любил этот парк. Вернее, любил его прежним — когда деревья казались выше, люди приветливее, а будущее ещё не успело обмануть возложенных на него надежд.

Он заметил сидящего на скамейке мужчину.

Сначала скользнул по нему рассеянным взглядом, затем задержался. Осмотрел засаленное пальто, грязные ботинки, нечесаные волосы, бумажку на коленях и жалкий огрызок карандаша.

В его глазах мелькнуло нечто среднее между презрением и усталостью.

Он слегка качнул головой, будто увидел перед собой ещё одно подтверждение давно сделанного вывода, и произнёс с тяжёлым, почти торжественным разочарованием:

— Просрали страну.

Слова прозвучали отчётливо, без всякого обращения, словно были адресованы не столько человеку на скамейке, сколько всему окружающему миру.

Не ожидая ответа, Сергей Борисович пошёл дальше. Его шаги размеренно застучали по дорожке и вскоре затихли за поворотом аллеи.

Мужчина перестал писать.

Он медленно поднял голову и посмотрел вслед удаляющемуся художнику.

Некоторое время он молчал. Потом уголок его рта дрогнул, будто он хотел усмехнуться, но передумал.

— Ну вот ты-то, наверное, и знаешь, как правильно, — негромко произнёс он себе под нос.

В голосе его не было ни злости, ни обиды. Только едва уловимая насмешка — не столько над прохожим, сколько над странной человеческой привычкой безошибочно судить обо всём, чего мы так и не сумели понять.

Глава 2

Сергей Борисович не любил людей не потому, что люди сделали ему что-нибудь особенно дурное. Было бы даже приятно иметь такую причину — весомую, литературную, с предательством, разбитой любовью или хотя бы украденным велосипедом.

Нет.

Люди просто слишком много разговаривали.

Особенно те, которым казалось, что молчат они исключительно содержательно.

Поэтому Сергей Борисович предпочитал квартиру.

Вернее, комнату.

Квартира была коммунальной и принадлежала всем понемногу, отчего в действительности не принадлежала никому. Длинный коридор с вытертым линолеумом, кухня, где каждая кастрюля имела хозяина, история которого была длиннее истории самой кастрюли, ванная с вечным жёлтым пятном под краном и пять дверей, за которыми существовали пять отдельных государств.

Шестым государством была комната Сергея Борисовича.

Государство это не признавало дипломатических отношений.

На двери даже имелся звонок, но Сергей Борисович много лет назад перерезал один провод и теперь чрезвычайно уважал это маленькое техническое решение.

Комната пахла маслом, растворителем, старой бумагой и ещё чем-то трудноопределимым — запахом жилья, которое слишком долго принадлежало одному человеку. У стены стояли холсты. Некоторые лицом к комнате, некоторые лицом к обоям. Последних было больше.

Законченные картины Сергей Борисович не любил.

Пока картина не закончена, она ещё может стать хорошей.

После — уже никаких оправданий.

У окна стоял мольберт, покрытый таким количеством пятен, что при известной наглости его самого можно было выставлять на продажу. Рядом на табурете лежали кисти. В стеклянной банке темнела вода, давно переставшая быть водой в общепринятом смысле этого слова.

Работал Сергей Борисович, когда хотелось.

Хотелось редко.

Деньги от этого появлялись ещё реже.

Иногда кто-нибудь находил его через кого-нибудь. Просили портрет по фотографии, пейзаж на юбилей, любимую дачу с берёзкой, покойного кота, живого кота или живого мужа, которого почему-то обязательно требовалось сделать моложе.

Сергей Борисович соглашался не всегда.

Не из гордости.

Гордость требует сил.

Просто некоторые люди уже после трёх минут разговора производили на него такое впечатление, что брать у них деньги казалось слишком тесным видом общения.

Когда становилось совсем туго, он выбирался в парк.

Там Сергей Борисович ставил складной стул, укреплял на планшете бумагу и вывешивал картонку с ценой. Цену периодически приходилось менять, поэтому цифры на картонке были написаны поверх других цифр, а под ними угадывались ещё более древние цифры — почти археология.

Люди садились напротив.

Вот это Сергей Борисович терпел.

Человек, которому рисуют портрет, хотя бы некоторое время старается сидеть молча.

Однажды к нему опустился на стул грузный мужчина в дорогой куртке. Минут пять он честно выдерживал тишину, потом всё-таки не справился.

— Художник, значит? — спросил он, следя глазами за карандашом Сергея Борисовича.

Сергей Борисович чуть наклонил голову, прищурился и стёр большим пальцем слишком жирную линию на бумаге.

— Бывают такие слухи.

Мужчина хмыкнул, но от дальнейших расспросов это его не спасло.

Ещё через несколько минут он обратил внимание на руки художника. На пальцах Сергея Борисовича осталась краска, под ногтями сидела въевшаяся чернота, а кожа была сухой и красной.

— Выпиваете?

Карандаш остановился.

Сергей Борисович поднял глаза и посмотрел на мужчину уже не как художник на натуру, а как человек, которого только что спросили, пользуется ли он воздухом.

Потом уголок его рта пополз вверх.

— Что вы, — сказал он, снова принимаясь за рисунок. — Я не страдаю алкоголизмом. Я им наслаждаюсь.

Мужчина засмеялся.

Сергей Борисович тоже улыбнулся.

Только мужчина через минуту забыл эту шутку, а Сергей Борисович — нет.