Виктор Муравьёв – Закрывая книгу бытия (страница 5)

Он повернул голову почти без поспешности.

В комнате никого не было.

Сергей Борисович задержал взгляд на пустом месте, подумал секунду, затем пожал плечами и снова взялся за кружку.

Подобными вещами его было трудно удивить.

После долгих запоев сознание порой устраивало ему небольшие представления без билетов и предупреждения, и за годы Сергей Борисович научился относиться к ним с определённым терпением. Его пугало уже не столько появление чего-нибудь невозможного, сколько вероятность, что невозможное окажется разговорчивым.

У таких видений имелось собственное название.

Белчачьи мысли.

Теория возникла однажды совершенно случайно и с тех пор очень ему полюбилась. Сергей Борисович предположил, что никакой «белочки» в привычном понимании вообще нет. Просто где-то в лесах живут миллионы настоящих белок, у каждой из которых имеются свои крошечные беличьи фантазии, тревоги, сны и совершенно непонятные человеку желания. А творческие люди в определённом состоянии вдруг каким-то образом подключаются к этому огромному пушистому коллективному разуму и начинают видеть то, что обычно доступно только белкам.

В таком случае выражение «поймать белочку» наконец приобретало научную стройность.

Почти.

Сергей Борисович, разумеется, понимал, что теория его не выдерживает никакого столкновения с действительностью. Однако действительность вообще слишком часто была скучнее хорошей теории, поэтому спорить с собой он не собирался.

Он ещё немного посидел над книгой, снова перестав видеть напечатанные строки, и вернулся мыслями к острову.

Наверное, завтра стоило поискать ракушки.

Почему до сих пор там не было ракушек, Сергей Борисович не понимал. У любого приличного необитаемого острова обязаны быть ракушки. Можно было бы собрать несколько вдоль берега, положить возле жилища, одну оставить особенно красивую — большую, белую, с розоватым нутром. Возможно, приложить её к уху, хотя слушать море, стоя посреди моря, было занятием несколько избыточным.

Молния ударила снова.

На этот раз человек возник совершенно отчётливо.

Он стоял там же.

Сергей Борисович успел увидеть плечи, голову, руки и неподвижный силуэт, обращённый прямо к нему. Вспышка погасла, комната снова стала тёмной, но увиденное не исчезло вместе со светом так легко, как ему следовало бы.

Сергей Борисович медленно отнял кружку от губ.

Нет.

На белчачью мысль это было не похоже.

Свои белчачьи мысли он всё-таки знал.

Сергей Борисович снова посмотрел туда, где только что стоял человек.

Пусто.

Он подержал взгляд ещё несколько секунд, потом медленно кивнул в сторону окна, будто молния только что высказала вполне разумное соображение.

— Согласен, — сказал он. Подумал и добавил уже с большей убеждённостью: — Даже немножко категорически согласен. Впору закусывать.

Книга была отложена на подлокотник, и Сергей Борисович поднялся.

У дальней стены стояла небольшая тумбочка из тех, какие невозможно представить себе купленными добровольно. Серый шпон, металлическая ручка, царапины по углам и маленькое тёмное пятно сверху, происхождение которого Сергей Борисович предпочитал не выяснять.

Тумбочку много лет назад подарил ему старый знакомый.

Слово «подарил», впрочем, требовало некоторого снисхождения к фактам, поскольку сам знакомый предварительно украл её из поликлиники, где работал, по собственному выражению, техническим специалистом.

На деле он был слесарем.

Сергей Борисович никогда его за это не поправлял. В конце концов, если человек способен вынести из поликлиники целую тумбочку и при этом продолжать считать себя техническим специалистом, значит, определённая широта профессионального мышления у него всё-таки имеется.

Он открыл дверцу.

Внутри лежали несколько пачек лапши быстрого приготовления, хлеб, банка чего-то, к чему Сергей Борисович давно утратил доверие, и пачка соли.

Он достал доширак, разорвал упаковку и отломил от сухого брикета кусок.

Запаривать лапшу Сергей Борисович не любил.

Общая кухня, конечно, играла в этой неприязни определённую роль. Ради кипятка пришлось бы выйти из комнаты, встретить кого-нибудь в коридоре, возможно, даже поздороваться. При особенно неблагоприятном стечении обстоятельств разговор мог продолжиться.

Но главной причиной Сергей Борисович считал совсем не это.

Вода портила доширак.

Она размягчала его, лишала хруста, размывала специи и вообще превращала вполне самостоятельную пищу в унылую горячую массу. Сергей Борисовичу нравилось думать, что, поедая лапшу сухой, он возвращается к чему-то древнему и первобытному. Человек, добывший пищу, не обязан был искать чайник. Он добывал её и ел.

Так жили предки.

Вероятно.

Мысль о том, что ему просто лень идти за кипятком, Сергей Борисович тоже допускал, но находил её значительно менее интересной.

Он откусил ещё кусок. Сухая лапша громко захрустела во рту.

За окном снова вспыхнуло, почти одновременно загремело, и в комнате на мгновение проступили все вещи сразу — резко, бело, будто кто-то сделал фотографию.

На этот раз никакого человека Сергей Борисович не увидел.

Он продолжил жевать.

И тогда из темноты прозвучал голос.

— Подойди к окну.

Голос был тихим, хрипловатым и каким-то неприятно близким. Не из коридора, не за стеной и не с улицы. Он прозвучал именно в комнате.

Сергей Борисович замер всего на мгновение.

Потом спокойно дожевал лапшу.

Торопиться он не любил даже перед лицом необъяснимого.

Он сделал ещё глоток из кружки, провёл языком по зубам, освобождая застрявшую крошку, и только после этого оглядел комнату.

— Я сам сейчас кокну, — сообщил он неизвестно кому, слегка приподняв кружку. Затем нахмурился и уже серьёзнее спросил: — Кто здесь?

Ответ прозвучал почти сразу, будто неизвестный только и ждал, когда его наконец спросят.

— Здесь сам легион.

Сергей Борисович медленно перевёл взгляд на окно.

Дождь изменился.

По стеклу теперь стекало что-то густое и тёмно-красное, а за ним исчезли соседние дома, гаражи, фонари и весь знакомый унылый пейзаж, который ещё несколько минут назад служил ему доказательством человеческого трудолюбия. Вместо них до самого горизонта простиралось нечто, больше похожее на конец света, чем на Ленинградскую область. Небо полыхало тяжёлыми вспышками, земля терялась в багровой мгле, и даже расстояние там казалось каким-то неправильным, словно мир за окном внезапно перестал соблюдать собственные размеры.

Сергей Борисович некоторое время смотрел на происходящее, пожёвывая.

Потом цокнул языком.

Опустил глаза на пачку доширака в руке, внимательно осмотрел её и нахмурился с таким видом, словно обнаружил наконец единственную разумную причину происходящего.

— Вот зараза, — пробормотал он. — Бракованный оказался.

Он положил лапшу на тумбочку, допил из кружки остаток коньяка и ещё раз посмотрел в окно. Апокалипсис никуда не делся.