Виктор Муравьёв – Закрывая книгу бытия (страница 1)
Виктор Муравьёв
Закрывая книгу бытия
Глава 1
Вечер опускался на старый парк с той неспешностью, с какой время приходит к людям, давно переставшим его замечать. Солнце догорало за крышами домов, оставляя на горизонте тонкую полосу багрянца. Ветер бродил между деревьями, перебирая пожухлую листву, словно страницы давно забытой книги. Где-то в отдалении слышался детский смех, скрипели качели, изредка раздавались шаги прохожих. Но здесь, в глубине аллеи, всё это звучало приглушённо, будто принадлежало совсем другому миру.
На одной из скамеек, под старым раскидистым клёном, сидел мужчина.
На первый взгляд в нём не было ничего примечательного. Таких людей взгляд обыкновенно обходит стороной, не задерживаясь даже из любопытства. Потрёпанное пальто, некогда, должно быть, добротное, теперь висело на нём бесформенной тяжестью. Воротник был засален, рукава истёрты, а на ботинках засохла грязь, собранная, казалось, со всех дорог, по которым ему доводилось ходить. Волосы, давно не знавшие расчёски, беспорядочно спадали на лоб. На лице лежала усталость, которую не смыть водой и не прогнать сном.
Возраст его было трудно угадать. В нём одновременно угадывались и молодость, ещё не успевшая окончательно уйти, и какая-то преждевременная старость, поселившаяся не в чертах лица, а глубже — во взгляде, в движениях, в привычке сидеть неподвижно, словно ожидание давно стало его единственным занятием.
Перед ним, на коленях, лежал смятый лист бумаги.
Бумага была грязной, с пожелтевшими краями, с тёмными пятнами неизвестного происхождения. Она, должно быть, не раз побывала в карманах, пережила дождь, холод и неосторожные прикосновения. Мужчина придерживал её левой рукой, а правой медленно водил коротким карандашом, от которого осталась едва ли половина.
Он писал.
Иногда карандаш останавливался над листом, и тогда мужчина поднимал глаза, обращая взгляд куда-то поверх деревьев, туда, где между чёрными ветвями уже проступало вечернее небо. Казалось, он прислушивался к чему-то такому, чего не могли услышать ни прохожие, ни птицы, ни сам ветер.
Временами его губы беззвучно шевелились. Он перечитывал написанное, хмурился, зачёркивал целые строки, а потом вновь принимался писать, будто пытался отыскать не слова, а некую истину, ускользавшую всякий раз, когда он подбирался к ней слишком близко.
И на измятой бумаге, среди неровных строчек и карандашных исправлений, постепенно рождалось стихотворение.
Кроваво-красная луна
Багрянцем небо озаряла.
О берег бились черепа,
И только тьма там пировала.
Но свет, затерянный во мгле,
Сквозь тени робко пробивался.
Он, словно зная тайный грех,
Над тьмой безмолвно усмехался.
А на востоке, средь полей,
Где ветер гнал сухие травы,
Стоял бездушный древний храм,
Лишённый имени и славы.
Там подношениям не знали меры,
Там очи жаждали даров.
И гасли под его ступенями
Следы забытых всех богов.
У первых лестничных ступеней
Сидела Судьба, склонив свой взор.
Она видала столько поколений,
Что ей наскучил вечный спор.
Она смотрела, как во мраке
Сходились свет и тень не раз,
И как сливались их улыбки
В один чудовищный оскал.
Оскал того, кто без сомненья
Над всякой участью стоял,
Кого за вечное терпенье
Весь смертный мир Жизнью называл.
А путник шёл. И с каждым шагом
Ему понятнее становилось,
Зачем вернулся он с далёких северных земель,
И что за сила здесь сокрылась.
Он шёл по лестнице столетий,
Где прах богов покоился в пыли,
Где мощи всех забытых верований
И реликвии всех религий путь его устлали.
Он видел царства, обращённые в песок,
И алтари, лишившиеся веры.
Он шёл, хоть путь казался бесконечным,
Сквозь шторм веков, сквозь мрак и перемены.
И там, где времени уже не стало,
Где вечность замерла у края бытия,
Ему открылся трон, укрытый тишиною,
На коем восседала сама Жизнь.
Не царь, не бог, не грозный повелитель —
Она сидела, глядя в пустоту.
А рядом зверь, прикованный цепями,
Взирал на мир, храня свою тоску.
Во взгляде зверя не было ни злобы,
Ни жажды крови, ни слепой вражды.
Он просто наблюдал за всем живущим,
Как наблюдают вечные часы.
И Жизнь, заметив беспокойство зверя,