Виктор Муравьёв – Варианты тишины (страница 3)

Он шагнул в арку.

Двор встретил его тишиной. Глеб протер глаза, подумал спросонья, что ошибся местом. Скамейка, та самая, на которой они просиживали годами, была сломана. Доски выгнулись горбом, одна торчала ржавым гвоздем к небу. Вокруг ни души. Только голуби копошились в луже да бабка у дальней стены перебирала тряпье в тележке.

Глеб постоял, глядя на скамейку. Хотелось сесть, но садиться было некуда и незачем.

– Эй, – окликнул он бабку. – А где тут… ну, мужики?

Бабка подняла голову. Посмотрела на него долгим, мутным взглядом, скользнула по лицу, по мятой куртке, по грязным ботинкам. Отвернулась, будто не слышала.

Глеб сплюнул. Пошел дальше, туда, где за углом был подвал с выбитым окном. Там, бывало, ночевали, когда менты забирали на точках.

Окно было заложено кирпичом. Свежим, красным, на цементе.

Глеб смотрел на кирпичи и не понимал. В голове ворочалось что-то тяжелое, не желающее оформляться в мысль. Он полез в карман за сигаретой, вспомнил, что нет, выругался сквозь зубы и побрел дальше.

У ларька, где раньше брали «на розлив», теперь сверкала вывеска «Разливное пиво». Пластиковые двери, новенький козырек. Глеб зашел внутрь. За прилавком стояла незнакомая девка, красила ногти.

– Спичек дай, – сказал Глеб.

Девка подняла глаза, поморщилась:

– Спичек нет. Зажигалки вон, на витрине. Двадцать рублей.

Глеб пошарил по карманам. Мелочь нашлась, сколько – он не считал. Высыпал на прилавок. Девка взяла сколько надо, подвинула зажигалку.

– Слышь, – Глеб замялся. – А где Толик? Ну, который тут раньше сидел? Торговал.

Девка посмотрела на него с любопытством.

– Какой Толик? Я тут три года работаю, никакого Толика не знаю.

Глеб вышел. Зажигалку сунул в карман, но рука не вынималась, так и осталась там, сжатая в кулак.

Три года. Опять эти слова. Вера говорила. Теперь эта девка.

Он шел по двору, сам не зная куда. Ноги гудели, ботинки промокли насквозь, носки хлюпали при каждом шаге. Остановился у помойки. Посмотрел на бак, переполненный, с вываливающимися наружу пакетами. И вдруг понял, что ищет. Не Толика. Не Коляна. А себя – того, который был здесь вчера. Который знал, где сесть, куда пойти, у кого стрельнуть.

Того Глеба здесь не было.

– Эй, дядь! – окликнул его детский голос.

Глеб обернулся. У стены дома, на корточках, сидел пацан лет десяти и рисовал мелом на асфальте. Смотрел на Глеба без страха, с любопытством.

– Вы кого ищете?

Глеб хотел ответить «не твое дело», но почему-то сказал:

– Мужиков ищу. Тут сидели раньше.

Пацан пожал плечами:

– А, алкашей? Так их давно нет. Скамейку сломали, чтоб не сидели. А дед Толя, который в подвале жил, он помер в прошлом году. Я сам видел, как увозили.

Глеб смотрел на пацана. Губы шевельнулись, но звук не вышел.

– А Колян? – выдавил он наконец.

– Не знаю, – пацан снова уткнулся в рисунок. – Уехал кто-то, посадили кого-то. Мне мама не велит с ними разговаривать.

Он поднял голову, посмотрел на Глеба внимательно, прищурился.

– А вы, дядь, тоже алкаш?

Глеб не ответил. Пошел прочь, к арке, чтобы выбраться из этого двора, который стал чужим за одну ночь.

У арки остановился. Прислонился лбом к холодной, мокрой стене. Закрыл глаза. Перед глазами стояла Вера в дверном проеме, за спиной у того мужика. «Три месяца, как расписались». А пацан сказал: «Дед Толя помер в прошлом году». А девка: «Три года работаю».

Глеб открыл глаза. Посмотрел на свои руки. Руки дрожали.

– Ничего не понимаю, – сказал он вслух. Голос прозвучал сипло, будто чужой.

Он вышел из арки и побрел вдоль дома, туда, где за углом, в соседнем дворе, был еще один подвал. Может, там кто-то остался. Может, Толик просто перебрался. Может, он всё перепутал и сейчас увидит знакомые лица, и всё встанет на место.

Он не заметил, как прошел два квартала. Очнулся у палатки с шаурмой. Запах жареного мяса ударил в нос, и желудок свело судорогой – Глеб вспомнил, что не ел со вчерашнего дня. А вчера… А что было вчера?

Денег не было. Он постоял, глядя, как вертится мясо на гриле, и пошел дальше.

В подвал вела железная дверь, наполовину врытая в землю. Раньше она была открыта, висела на одной петле. Сейчас висел замок. Новый, блестящий, с дождевыми каплями.

Глеб постучал. Тишина. Ударил ногой – дверь даже не дрогнула.

Из окна соседнего дома высунулась бабка:

– Чего стучишь? Нет там никого! Заварили всё, год как заварили!

Глеб поднял голову:

– А где они?

– Кто? – бабка всматривалась подслеповато.

– Ну, эти… которые тут жили.

– А шут их знает, – бабка махнула рукой. – Разогнали кого, разъехались кого. Время сейчас другое, милок. Ты сам-то кто?

Глеб не ответил. Пошел прочь.

Время другое. Три года. Замуж. Помер. Заварили. Сломали.

Слова падали в голову, как камни в колодец, и тонули без всплеска.

Он сел на лавочку у соседнего дома, уже без разбора, чья она. Руки снова полезли за сигаретой. Пусто. Он сжал пустую пачку, смял, бросил под ноги.

Мимо прошла женщина с коляской. Глянула на него, ускорила шаг. Глеб проводил её взглядом и вдруг поймал себя на мысли, что смотрит на коляску. Раньше не смотрел. Раньше было плевать.

– Глеб? – голос раздался сбоку, неуверенный, будто спрашивающий у пустоты.

Глеб повернул голову. Перед ним стоял мужик в старой болоньевой куртке, с опухшим лицом и мутными глазами. В руке – авоська с пустыми бутылками.

Глеб всмотрелся. Что-то знакомое было в этом лице, в этих бровях, в этом взгляде исподлобья.

– Колян? – сказал Глеб, и сам удивился, как сел голос.

Колян сделал шаг назад. Перекрестился.

– Мать честная… Глеб? Ты? Живой?

Глеб смотрел на него и не понимал, почему Колян крестится. Будто привидение увидел.

– Ты чего? – спросил Глеб. – С ума сошел?

Колян подошел ближе, но остановился в шаге, будто боялся прикоснуться. Смотрел в лицо, в глаза, в куртку, в ботинки.

– А мы ж тебя… – начал он и замолчал.

– Чего – меня?

Колян оглянулся по сторонам, будто ища поддержки у пустого двора. Переступил с ноги на ногу. Бутылки в авоське звякнули.