Виктор Муравьёв – Варианты тишины (страница 4)

– Похоронили мы тебя, Глеб, – сказал он тихо. – Мысленно. Два года назад. Или три… А ты вон он.

Глеб молчал. Смотрел на Коляна. На его опухшее лицо, на седину в волосах, которой раньше не было. На морщины у глаз, глубокие, как трещины на асфальте.

– Садись, – сказал Глеб, освобождая место на лавке.

Колян сел. Поставил авоську между ног. Посмотрел на Глеба и быстро отвел глаза.

– Ты где был-то? – спросил он.

– Не помню, – сказал Глеб.

Колян кивнул, будто это был самый обычный ответ.

– Бывает. С Колей Таракановым тоже было. Уехал в Тверь в командировку, а вернулся через пять лет. Тоже не помнил. Спился вусмерть и помер в прошлом году.

Глеб слушал и смотрел, как во дворе голуби клюют рассыпанный корм.

– А Вера, – сказал он вдруг. – Замуж вышла?

Колян покосился на него, вздохнул.

– Давно, Глеб. Ты не тяни. Она баба молодая, чего ей одной куковать. Три года ждала, по моргам ездила. Потом перестала.

– Три года, – повторил Глеб.

– Ну да. А ты как думал?

Глеб не отвечал. Он думал, что вчера пил с Коляном. Или позавчера. Или неделю назад. А Колян говорит – три года. И сам Колян… Глеб посмотрел на него ещё раз. Колян был старый. Совсем старый. Хотя они ж ровесники.

– Слышь, Коль, – сказал Глеб. – А сколько нам лет?

Колян усмехнулся, показав редкие зубы:

– А ты чё, год рождения забыл? Мне пятьдесят два. Тебе, стало быть, пятьдесят один. А чё?

Глеб замолчал. Он помнил, что ему сорок восемь. Твердо помнил. Сорок восемь исполнилось перед тем, как… Перед чем?

– Коль, – сказал он медленно. – Какой сейчас год?

Колян посмотрел на него долго, внимательно. В глазах его мелькнуло что-то похожее на жалость.

– Глеб, ты чё? Совсем плохой? Две тысячи двадцать четвёртый на дворе.

Глеб закрыл глаза. В груди зашевелилось что-то большое, холодное, поднимающееся изнутри. Он попытался вспомнить, какой год был тогда, когда он в последний раз видел Веру. Когда уходил. Когда садился в поезд. Две тысячи двадцать первый? Двадцатый? Он не помнил. Провал. Чёрная, абсолютная пустота.

– А я помню, – сказал он вслух. – Я помню, как вчера с тобой пил. На точке. У ларька. Ты ещё бутылку разбил.

Колян вздохнул.

– Так то, Глеб, три года назад было. Или четыре. Я уж и не помню. Мы тогда с тобой каждый день пили. Все дни перемешались.

Глеб молчал. Сидел, смотрел перед собой. В голове было пусто и холодно, как в том подвале, который заложили кирпичом.

Колян поерзал на лавке.

– Ты это… идти куда-то собираешься? Или как?

Глеб повернул к нему голову. Посмотрел пустыми глазами.

– А куда идти?

Колян пожал плечами.

– Ну, не знаю. Жить где-то надо. Документы есть?

Глеб похлопал по карманам. Во внутреннем кармане куртки нащупал что-то твердое. Вытащил. Паспорт. Старый, потрепанный, в грязной обложке. Открыл. Фотография смотрела на него чужим, более молодым лицом. Год рождения. Прописка. Та самая квартира, где теперь живет Олег.

– Есть, – сказал он.

– Ну и ладно, – Колян поднялся, подхватил авоську. – Пошли, что ли. Тут недалеко хата есть, можно перетереть, обмыть встречу. У меня немного есть.

Глеб смотрел на него снизу вверх.

– А Вера?

Колян поморщился.

– Глеб, ты брось. Вера – прошлое. Там теперь другой хозяин. Ты сам видел.

Глеб вспомнил. Мужик в майке. Спокойные глаза. «Чай пей давай. И адрес вспоминай».

– Видел, – сказал он.

– Ну вот. Пошли.

Глеб поднялся. Ноги слушались плохо, колени дрожали. Он сделал шаг за Коляном, потом остановился.

– Коль, – окликнул он.

Колян обернулся.

– А че мыть будем?

Колян усмехнулся:

– Встречу, Глеб. Трёхлетней давности встречу.

Они пошли через двор. Глеб оглянулся на лавку, где только что сидел. Показалось, что там остался сидеть кто-то другой – тот, кто ещё верил, что всё можно вернуть.

Но лавка была пуста. Только голуби копошились в пыли.

В подъезде пахло кошками и кислыми щами. Колян поднимался медленно, держась за перила, на втором этаже остановился перевести дух. Глеб ждал сзади, глядя на его согнутую спину.

– Ты чего такой старый стал? – спросил Глеб.

Колян обернулся, хрипло рассмеялся:

– А ты в зеркало давно смотрелся?

Глеб промолчал. Зеркала он не помнил с тех пор, как… Давно.

Квартира была на третьем этаже, дверь обшарпанная, с цифрами, написанными фломастером. Колян долго возился ключом, матерясь сквозь зубы, наконец открыл.

Внутри было темно, пахло перегаром, сыростью и еще чем-то сладковатым, тошнотворным. Глеб перешагнул порог и остановился.

В комнате, на продавленном диване, сидели двое. Мужик в тельняшке, лысый, с синими наколками на руках, и женщина неопределенного возраста, в халате, с растрепанными крашеными волосами. На столе стояла початая бутылка, лежал раскрошенный хлеб и селедка на газете.

Мужик поднял голову, посмотрел на Глеба мутным взглядом.

– Это кто? – спросил он Коляна.

– Свой, – Колян прошел к столу, поставил авоську. – Глеб. Помнишь, я рассказывал? Пропал года три назад.

Мужик всмотрелся. Женщина тоже уставилась на Глеба с любопытством.

– А, – сказал мужик. – Воскрес, значит. Бывает. Садись, Глеб. Наливай.

Глеб стоял в дверях, не в силах сделать шаг. Он смотрел на эту комнату, на этих людей, на бутылку, на селедку на газете. И вдруг с чудовищной, режущей ясностью понял: это и есть его дом. Теперь. Здесь.