Виктор Муравьёв – Варианты тишины (страница 5)
Ни Веры. Ни квартиры. Ни прошлого. Только этот стол, эти люди, эта бутылка.
Он шагнул вперед. Сел на табурет, который скрипнул под ним. Женщина подвинула ему граненый стакан, мутный, с разводами.
– Наливай, – сказала она. – С прибытием, что ли.
Глеб взял бутылку. Водка плеснулась о стенки. Он налил полный стакан, до краев.
Мужик в тельняшке поднял свой:
– Ну, давай. За то, чтоб не пропадать.
Все выпили. Глеб тоже. Водка обожгла горло, покатилась внутрь горячим комом. Он занюхал рукавом, крякнул.
Женщина закусывала селедкой, чавкала. Колян полез в карман за сигаретами.
Глеб сидел и смотрел в одну точку на стене. Там, над диваном, висел старый календарь. Две тысячи двадцать второй год. Ноябрь.
Он перевел взгляд на окно. За окном светило солнце, блики прыгали по мокрому асфальту. Хороший день. Тёплый.
Глеб налил ещё.
Глава 3: Чекушка в рюкзаке
Солнце било в глаза сквозь редкие кроны тополей, и Глеб зажмурился, переворачиваясь на лавке. Спина затекла, шею свело – спать на голых досках организм отвык за те годы, которых, как выяснилось, не было. Или были.
Он сел, свесив ноги, и долго смотрел на свои ботинки. Сырые, грязные, в засохшей бордовой каше – то ли борщ, то ли грязь, то ли кровь. Память ворочалась где-то в затылке тяжелым, не желающим просыпаться зверем. Вчера… или не вчера… был Колян. Точно был. Или не точно? Какая-то хата, бутылка, селедка на газете. А до этого – двор, пацан с мелом, бабка с тележкой. А до этого – дверь. Чужая дверь с родным номером. И Вера за спиной у мужика в майке.
Глеб провел ладонью по лицу, будто пытаясь стереть наваждение. Ладонь была шершавая, колючая – небритая уже несколько дней. Или лет. Он сунул руку в карман, нащупал паспорт. Вытащил, раскрыл. Фотография смотрела чужими глазами. Прописка – та самая, тринадцатая квартира.
Он закрыл паспорт и уставился в пустоту.
Идти больше некуда. Не к Коляну же, который то ли был, то ли нет, в ту хату, где чавкала женщина и висел календарь две тысячи двадцать второго года. Вера – единственная зацепка за нормальную жизнь. Даже если та жизнь теперь с другим. Хотя бы в долг попросить. Хотя бы объяснить. Хотя бы посмотреть в глаза.
Глеб поднялся. Ноги гудели, но слушались. Он пошел через двор, мимо сломанной скамейки, мимо подвала с кирпичной кладкой, мимо ларька, где девушка красила ногти и не знала никакого Толика. Солнце поднималось выше, день обещал быть теплым. Ранняя осень, или позднее лето, или что там сейчас – Глеб не знал. Он знал только, что надо идти.
Подъезд пахнул кошками и хлоркой – убирали недавно. Лифт не работал, и Глеб пошел пешком, держась за перила, считая ступени. Первый. Второй. Третий. Четвёртый. Площадка знакомая до каждой царапины на стене, до каждого пятна на полу. Дверь тринадцатая. Дерматин, цифры криво прикручены.
Глеб постоял, собираясь с духом. Нажал кнопку звонка.
Тишина. Он позвонил еще раз. Потом шаги. Неуверенные, медленные. Щелчок замка.
Дверь открылась.
Вера стояла на пороге. В халате, накинутом на плечи, с мокрыми волосами – только из душа. Лицо ее, когда она увидела Глеба, изменилось так быстро, что он не успел проследить все фазы. Сначала удивление – широко раскрытые глаза. Потом недоверие – она моргнула, будто проверяя, не мерещится ли. Потом боль – губы дрогнули, сжались в нитку. И наконец гнев, который прорвался наружу не криком, нет – страшным, сдавленным выдохом.
– Ты…
Она сделала шаг назад, впуская его в прихожую, и вдруг накинулась, заколотив кулаками по груди, по плечам, по куртке. Удары были слабыми, женскими, но Глеб стоял не шелохнувшись, принимая их, как принимают наказание.
– Где ты был?! – голос ее срывался, переходил в визг, в плач. – Год! Целый год, скотина! Я все морги обзвонила! Заявление написала, что пропал человек! Ты понимаешь, что я пережила? Ты понимаешь?!
Глеб молчал. Он смотрел на нее и не узнавал. Под глазами – черные круги, на висках – седина, которой раньше не было. И морщины. Много морщин, будто за одну минуту пролегли.
– Вер… – начал он, но она перебила:
– Не смей! Не смей ничего говорить! Год! Я думала, ты умер! Лежишь где-нибудь в канаве, и собаки тебя грызут! А ты… ты…
Она закрыла лицо руками и зарыдала. Плечи ее тряслись. Глеб протянул руку, хотел погладить по голове, но она отшатнулась, будто от удара.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.