Виктор Муравьёв – Варианты тишины (страница 1)
Виктор Муравьёв
Варианты тишины
Даже разбитую жизнь можно собрать заново. Если не бояться порезаться.
Глава 1: Вязкая ночь
Ночь в доме была субстанцией плотной и вязкой, как смола на старых соснах. Она обволакивала углы, прятала звуки в вату снов и только изредка позволяла часам на кухне отсчитывать секунды робкими, механическими щелчками. Тишина была хозяйкой, её владения простирались от входной двери до дальней спальни, где Вера спала тем тяжелым сном, который приходит только под утро после двух суток ожидания.
Звук оборвал эту власть не сразу. Сначала ключ, долго и безнадежно царапавший замок, потом – утробный гул двери, впустившей сквозняк, а затем тяжелые, неровные шаги, спотыкающиеся о половицы.
Вера открыла глаза в полной темноте. Сердце стукнуло раз, другой и покатилось куда-то вниз, к самому желудку. Вставать не хотелось. Хотелось, чтобы шаги растаяли, испарились, оказались игрой воображения. Но в прихожей зажегся свет, пробившись тонкой полоской под дверью, и к свету примешалось сопение, кряхтение и сдавленный мат.
Она встала. Прохладный пол обжег пятки, и этот холод, кажется, разом прошел по всем костям, до самого затылка. Накинув халат на голые плечи, Вера бесшумно прошла по коридору и остановилась, прислонившись плечом к дверному косяку. Свет резанул по глазам.
Картина, открывшаяся ей, была до ужаса привычной и оттого особенно страшной. Глеб сидел на шатком стуле, расставив ноги, и вел ожесточенную войну с собственным ботинком. Шнурок, казалось, завязался в мертвый узел самой судьбой, а нога распухла настолько, что щегол сапога не желал поддаваться. Глеб кряхтел, налегая всем телом, готовый вот-вот рухнуть вместе с хлипкой конструкцией.
– Твою ж налево, – шипел он сквозь зубы, дергая за пятку.
Вера вздохнула. Этот вздох не был слышен, он растворился в воздухе, но вместе с ним из нее вышла капля той надежды, что еще теплилась где-то внутри два дня назад. Она просто смотрела.
Глеб, наконец, почувствовав взгляд, поднял голову. Глаза его, красные и мутные, сфокусировались на ней не сразу. На лице расцвела пьяная, кривая улыбка узнавания, которая тут же сменилась наигранным возмущением.
– О! Явилась! – голос его разорвал тишину, как ржавый гвоздь рвет тонкий шелк. – Два дня, блядь, ищем тебя! Где шляешься?
Последний рывок – и ботинок, наконец, слетел. Глеб, не удержав равновесия, вместе со стулом с грохотом повалился на пол, ударившись локтем об тумбу.
Вера смотрела на него сверху вниз. Мутный свет, разбитая фигура на полу, запах перегара и уличной грязи. К горлу подкатил ком, защипало в носу. Одна слеза, предательница, сорвалась и побежала по щеке, оставляя мокрый след. Она не стала её вытирать при нем. Просто развернулась и ушла обратно в спальню, плотно, но без истерики, прикрыв за собой дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел.
С пола донеслось ворчание. Глеб, морщась и потирая ушибленный локоть, поднялся на ноги.
– Ой, ой, ой, – скривился он, копируя кого-то невидимого. – Какие мы, блядь, нежные! Слезу пустили!
Раскачиваясь, держась за стены, он побрел на кухню. Яркий свет холодильника ударил по глазам, заставив сощуриться. Внутри было пусто, если не считать начатой бутылки кефира и засохшего сыра.
– Слышь, Вер! – крикнул он в пустоту коридора, не оборачиваясь. – А где у нас?..
Он махнул рукой в воздухе, пытаясь поймать ускользающее слово.
– Во страна, а! – продолжил он уже сам себе, уставившись в светящиеся недра агрегата. – И нефть в ней есть, и газ… ну, в натуре, есть! А народу, нехуй есть!
Взгляд его упал на кастрюлю с борщом, стоящую на нижней полке. Лицо осветилось довольством.
– А вот это – разговор! – пробормотал он, выуживая тяжелую эмалированную посудину.
Путь до стола составлял три шага. Глеб сделал два. Поставив кастрюлю на самый край столешницы, он развернулся к навесному шкафчику за тарелкой. Пальцы плохо слушались, ручка никак не поддавалась. В этот момент тишину ночи разорвал оглушительный, леденящий душу звон. Кастрюля, качнувшись на краю, рухнула вниз. Густой, красный, еще пахнущий свеклой и чесноком борщ растекся по линолеуму огромной лужей, осколки стекла (от разбившейся миски, стоявшей на сушке) блестели, как осколки снаряда.
Глеб замер. Медленно повернул голову, посмотрел на борщ, на опрокинутую кастрюлю, на свои носки, уже впитавшие темную жижу. Бровь его удивленно поползла вверх. Он слегка покачнулся.
– Ну, пиздец, – констатировал он с какой-то философской грустью. – Покушали, блядь.
Он со злостью пнул кастрюлю ногой. Она со скрежетом отлетела к стене. Сухие брызги борща украсили светлые обои прихожей, куда он вышел, шлепая мокрыми носками. В коридоре он стянул их, брезгливо скривился и с силой швырнул один носок в сторону кухни. Тот врезался в стену рядом со свежим пятном и, чавкнув, шлепнулся на пол.
Глеб, стоя босиком на холодном полу, сунул ноги в уличные ботинки, даже не зашнуровав.
– Дошик… – бормотал он, шаря рукой по тумбе в поисках паспорта. – Надо дошик взять… Не, ну блядь, нихуя без меня в этом доме не могут! Ни-ху-я!
Хлопнула входная дверь. Тишина вернулась, но теперь она была другой – звенящей, наполненной запахом борща и разбитой посуды.
Прошла минута. Может, две. Дверь спальни бесшумно открылась. Вера вышла в коридор, босиком, в длинной ночной рубашке. Она остановилась, оглядывая поле боя: разбросанные ботинки, носки на стене, кровавое месиво на полу кухни. Настенные часы с котами показывали два ночи.
Она медленно прошла на кухню, перешагнув через лужу. Взяла тряпку, ведро. Встала на колени прямо в холодный борщ. Глаза ее были сухими, но по щеке, по той же самой дорожке, что и полчаса назад, снова потекла слеза. Она не вытирала и эту.
Взяв пустую кастрюлю, Вера поднесла её к раковине. Эмаль была ещё теплой. Включила воду. Горячая струя ударила в остывший жир на дне, разбивая его на тысячи мелких шариков.
Вода смывала борщ. Смывала вечер. Смывала всё.
Всего четыре часа назад в этой кастрюле кипела жизнь – свежая капуста, молодая картошка, мясо, которое она специально купила на рынке. Она готовила его с мыслью, что Глеб вернется, они сядут ужинать, и будет тепло.
Теперь это все стекало в раковину. Вместе со слезами. Вместе с очередной ночью.
Сознание вернулось ударом. Глеб открыл глаза и увидел небо. Серое, утреннее, с рваными клочьями облаков. Голова раскалывалась так, будто внутри кто-то бил кувалдой по черепной коробке.
Мяч прилетел второй раз. Уже по затылку.
– Ах ты, лохушка! – заорали детские глотки где-то совсем рядом.
Глеб приподнялся на локте, мутным взглядом обвел пространство. Он сидел, прислонившись к дереву, прямо на земле в палисаднике. Собственный двор. Собственная многоэтажка напротив. Метрах в пяти гоняли мяч пацаны, один из них сейчас показывал на него пальцем и ржал.
– Дядя проснулся! Дядя, ты живой?
Глеб попытался встать. Тело не слушалось, было ватным, чужим, налитым свинцом. С третьей попытки он поднялся, цепляясь за ствол, и его вывернуло на пожухлую траву. Пацаны с воплями разбежались.
– Эй! – визгливый женский голос резанул по ушам. – Вы чего творите! А ну пошли вон! А вы, мужчина, совесть имейте! Тут дети играют! Напились и валяетесь!
Какая-то тетка с коляской смотрела на него с таким выражением, будто нашла под ногами дохлую крысу. Глеб сплюнул, вытер рот рукавом куртки и, пошатываясь, побрел к подъезду.
В голове была каша. Последние дни слиплись в один бесконечный ком. Были лица, были руки с рюмками, шумный вокзал, чей-то смех, чьи-то скандалы. Где, с кем, когда – всё перемешалось и потеряло смысл. Осталась только мысль: домой. Там Вера. Там борщ.
Подъезд. Домофон. Глеб, щурясь от тусклого утра, приложил ключ-таблетку к считывателю. Красный огонек. Раз. Два. Он постучал ключом по пластику, потер о куртку, снова приложил – ноль. Со всей дури врезал кулаком по железной двери.
Звук гулко разнесся по подъезду. И вдруг дверь щелкнула и открылась изнутри. На пороге стоял мужик в трениках, с мусорным пакетом в руке. Посмотрел на Глеба, поморщился от запаха, молча посторонился и вышел, бросив через плечо:
– Долбишься с утра пораньше…
Глеб ввалился внутрь. Лестница покачивалась перед глазами, ступени то поднимались, то опускались. Он цеплялся за перила, считал этажи. Первый. Второй. На площадке четвёртого остановился, всматриваясь в номер на двери. Тринадцать. Его квартира. И дверь та же – обшарпанный дерматин, цифры криво прикручены. Напротив, квартира родителей в которой жили уже другие люди лет десять.
Ключ не лез. Он вообще, кажется, был не от этой двери. Глеб надавил плечом – дверь не поддалась. Он отступил на шаг, вгляделся в номер. Тринадцать. Ну тринадцать же!
Глеб забарабанил кулаком по дерматину.
– Вера! – заорал он, и голос его, хриплый и пьяный, разнесся по всему подъезду. – Вера, ёбаный в рот! Опять ключ в двери оставила, дура! Открывай давай!
Он молотил в дверь, пинал её ногой в тяжелом ботинке. И вдруг замок щелкнул. Резко, коротко. Дверь распахнулась.
На пороге стоял мужик. Высокий, плечистый, в майке и семейных трусах, со спокойным, тяжелым взглядом человека, которого разбудили ни свет ни заря.
– Ты че орешь? – спросил мужик без злобы, даже с каким-то скучающим интересом. – Какого хера в дверь ломишься?