Виктор Муравьёв – Спотинг (страница 7)

Он стоял и смотрел в эту черноту.

И вдруг поймал себя на мысли. Странной. Неуместной. Как та, про рептилоидов перед сном.

Почему нет взрыва?

Он вспомнил фильмы. Документальные кадры. Когда электростанция выходит из строя, она взрывается. Или горит. Или дымит. Что-то происходит. Что-то громкое, зрелищное, объясняющее. Трансформаторная будка — взрыв и сноп искр. Линия электропередач — обрыв и короткое замыкание с характерным треском. А здесь — ничего. Просто погас свет. Как будто кто-то щёлкнул выключателем во всей Москве разом.

Он стоял у окна и не понимал ничего.

Не понимал, почему нет взрыва. Не понимал, почему мародёры ходят по квартирам, а не грабят супермаркеты. Не понимал, куда делись военные, если они стреляли на улицах. Не понимал, жив ли кто-то из его друзей. Не понимал, что делать завтра, когда кончатся макароны.

Он отошёл от окна.

В темноте квартиры предметы теряли очертания. Диван угадывался тёмной массой. Стол — ещё одной. Шкаф — третьей. Максим двигался осторожно, выставив руки вперёд, как слепой. Дошёл до дивана. Сел.

В полной тишине — даже сирена за окном наконец заткнулась, будто и ей надоело выть в пустоту, — он сидел и слушал, как в виске пульсирует кровь.

Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук.

Сердце работало. Это было единственное, что ещё работало в этом доме.

Раздался крик. Максим никогда не слышал, чтобы так кричала женщина. Это не был крик испуга или боли — короткий, с последующим всхлипом, как в кино. Это был протяжный, захлёбывающийся вой, похожий на звук, который издаёт животное, попавшее в капкан и понимающее, что выхода нет. Он вскочил с дивана. В голове загудело — рана на виске отозвалась тупой пульсацией. Он перешагнул через щепки от дверного косяка и вышел на лестничную клетку. Темнота. Только слабый свет из окна между этажами — серый, сумеречный. Крик повторился. Теперь он понял: сверху. Седьмой этаж. Он побежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньку. Мысль о тех двоих, с молотком, мелькнула и погасла — тело двигалось быстрее рассудка. Дверь на седьмом была приоткрыта. Внутри горел свет — не электрический, а живой, дрожащий, видимо, свечи или керосинка. Максим толкнул дверь и шагнул внутрь. Нога зацепилась за край коврика. Он полетел вперёд, не успевая выставить руки. В этот момент из комнаты вышел человек. Максим врезался в него всем весом. Они рухнули вместе — Максим сверху, незнакомец снизу. Затылок того с глухим стуком ударился о бетонный пол прихожей. Глаза человека закатились, челюсть отвисла. Максим приподнялся на локтях и посмотрел на лицо. Молодой парень. Лет двадцати пяти. Светлые волосы, редкая щетина. И кроссовки с красными шнурками. Те самые кроссовки, которые он видел снизу, лёжа на полу своей прихожей, когда двое вошли в квартиру. Когда один замахнулся молотком, а второй — этот, с красными шнурками, — сказал: «Да брось ты. Наше дело холодильник». Максим не слышал его голоса сейчас. Но кроссовки он запомнил. Он поднял глаза. В дверном проёме комнаты стоял второй. Тот самый. Крупный. С тяжёлым лицом. В руке — молоток. Та же чёрная рукоять, тот же блестящий боёк. Мужчина ничего не сказал. Он шагнул вперёд, подбросил молоток в ладони — короткое, отработанное движение, как делает слесарь, перехватывая инструмент поудобнее, — и замахнулся. А потом захрипел. Звук был низким, утробным, больше похожим на выдох загнанного животного, чем на человеческий голос. Мужчина замер. Молоток выпал из его руки и глухо стукнулся о пол. Он сделал ещё полшага вперёд, по инерции, и рухнул лицом вниз. Из его спины, чуть ниже левой лопатки, торчал предмет. Максим не сразу понял, что это. Пластиковая трубка зелёного цвета, с ребристой поверхностью. Штырь для поддержки комнатных растений. Такие втыкают в горшок и подвязывают к ним стебли. Кровь текла из раны быстро, но не фонтаном — тёмная, почти чёрная в дрожащем свете свечи. Она растекалась по рубашке, по полу, добиралась до края коврика и впитывалась в ворс. За спиной упавшего стояла девушка. Лет двадцати. Тёмные волосы сбиты набок. На щеке ссадина. Одежда — домашняя футболка и джинсы — перепачкана чем-то тёмным. Она смотрела на тело, и в её лице не было ни страха, ни злости, ни облегчения. Отрешённость. Полная, абсолютная отрешённость человека, который только что переступил черту и ещё не понял, что оказался по ту сторону. Максим перевёл взгляд с девушки на парня без сознания, потом на труп с штырём в спине. Кровь продолжала течь. Она уже образовала небольшую лужу, и край этой лужи почти касался его ладони. Он отдёрнул руку. Поднялся на ноги. Девушка не двигалась. Он подошёл к парню — тому, что лежал без сознания после падения. Присел. Тот дышал. Грудь поднималась и опускалась неровно, с паузами, но дышал. Зрачки на свет не реагировали — Максим зачем-то проверил, хотя не знал, что это должно означать. — Он живой, — сказал Максим вслух, не столько для девушки, сколько для себя. Девушка не ответила. Она стояла и смотрела на свои руки. Пустые. Штырь остался в спине. Девушка перевела взгляд с трупа на Максима. Глаза у неё были светлые, серые или голубые, в полумраке не разобрать, и смотрели они как будто сквозь него. — Ты чё, медик? — спросила она. Голос был сиплым, как после долгого крика. Максим не сразу понял вопрос. Он всё ещё сидел на корточках возле парня без сознания и смотрел на его лицо. Потом до него дошло: он проверял зрачки. Зачем? Он не знал. Руки сделали это сами, потому что где-то в глубине памяти лежал обрывок сериала — кажется, «Скорая помощь» или что-то такое, — где врач светил фонариком в глаза пострадавшему и говорил что-то про реакцию. Осколок стекла на полу поймал свет свечи и бросил узкий луч прямо на лицо парня. Когда Максим поворачивал его голову, луч попадал то в один глаз, то в другой. И зрачки не сужались. Оставались широкими, чёрными, пустыми. — Нет, — ответил он. — Не медик. Он выпрямился. Посмотрел на свои руки. На них была кровь — не его, чужая, с пола. Он вытер их о джинсы, но лучше не стало. Девушка стояла, прислонившись спиной к стене. Руки висели вдоль тела. Она смотрела на труп мужчины, из спины которого всё ещё торчал зелёный пластиковый штырь. Максим перевёл взгляд на неё, потом на парня без сознания, потом снова на труп. В голове что-то щёлкало, пытаясь сложиться в цельную картину, но картина рассыпалась. Он ничем не может помочь. Парню с пробитой головой — не может. Девушке, которая только что убила человека, — не может. Себе — не может. Он стоит в чужой квартире, посреди лужи крови, и единственное, что он умеет, — это смотреть сериалы и запоминать бесполезные факты про зрачки. И тут в голову пришёл вопрос. Не про зрачки. Не про кровь. Про другое. Почему они не шли по квартирам подряд? Вот он, Максим, живёт на шестом этаже. Дверь напротив — сосед, мужчина лет пятидесяти, с которым он здоровался в лифте. Рядом — ещё одна квартира, там жила молодая пара с собакой. Дальше по площадке — старушка, которая вечно пахла валерьянкой. Эти двое — парень в красных кроссовках и мужик с молотком — пришли к нему. Не к соседу напротив. Не к паре с собакой. Не к старушке. К нему. Взяли еду из холодильника и ушли. А потом, спустя несколько часов, оказались этажом выше. Здесь. Не подряд. Не методично, квартира за квартирой, как делали бы мародёры, обходя дом. Выборочно. Сначала шестой этаж, квартира Максима. Потом седьмой, эта квартира. Что, если это его соседи? Что, если они живут в этом доме? Знают, кто где живёт. Знают, что у Максима нет собаки, нет жены, нет старухи-матери. Одинокий парень, съёмная квартира, сопротивляться не будет. А здесь, на седьмом, — что? Девушка, которая живёт одна? Или, наоборот, семья, которую они знали и к которой пришли не грабить, а по какой-то другой причине? Он посмотрел на девушку. — Ты их знаешь? — спросил он. Она медленно перевела взгляд с трупа на него. Моргнула. — Это мой брат, — сказала она и кивнула на парня без сознания. — А это его друг. Или был друг. Не знаю. Голос у неё был ровный, без эмоций. Как будто она зачитывала список покупок. Максим посмотрел на парня. На его светлые волосы, редкую щетину, кроссовки с красными шнурками. Потом перевёл взгляд на труп. На тяжёлое лицо, седину на висках, чёрную рукоять молотка, валяющегося рядом. Брат. Друг. Квартира на седьмом этаже. Они пришли к нему, Максиму, не как случайные мародёры. Они пришли, потому что знали: здесь живёт одиночка, у которого можно взять еду и не встретить сопротивления. А потом вернулись к себе. И что-то здесь произошло. Что-то, из-за чего девушка схватилась за штырь для растений. — Почему ты его убила? — спросил Максим. Девушка снова посмотрела на труп. Потом на свои руки. — Он сказал, что убьёт меня, — произнесла она всё тем же ровным голосом. — Сказал, что теперь можно. Что теперь всё можно. И замахнулся. Она замолчала. Максим стоял и смотрел на неё. В виске пульсировало. Кровь на его джинсах подсыхала и становилась жёсткой. Свеча на полу догорала, и тени на стенах становились длиннее. Он ничем не мог помочь.

Но он мог хотя бы понять.

— Твой брат, — Максим кивнул на парня без сознания. — Он и его друг. Они пошли по квартирам, потому что на улицу нельзя. Так?