Виктор Муравьёв – Спотинг (страница 8)

Девушка перевела взгляд на брата. Тот лежал неподвижно, грудь вздымалась редко, с паузами. Светлые волосы слиплись от пота. Красные шнурки кроссовок поблёскивали в свете догорающей свечи.

— Они хотели выйти, — сказала она медленно, всё ещё глядя на брата. — Когда началось. Когда связь пропала и сирена завыла. Денис сказал: надо валить из города. Вадим его поддержал. Они спустились вниз. Я осталась здесь.

Она замолчала. Провела ладонью по лицу, размазывая грязь и кровь по щеке.

— Вернулись через час. Денис был белый. Вадим — злой. Сказали, что на улице военных нет. Вообще никого нет. Только... сгустки.

— Сгустки? — переспросил Максим.

— Белые. Как облака, только плотные. Они висят в воздухе. И медленно двигаются. Денис сказал, что видел, как один такой сгусток затянул человека. Просто подплыл к нему, и человека всосало внутрь. Как пылесосом. И всё. Нет человека.

Она снова посмотрела на труп.

— Вадим сказал, что это новый уровень. Что теперь спотит не по одному, а целыми... облаками. Что на улицу выходить нельзя. Что надо сидеть в доме и ждать. А жрать что-то надо. Вот они и пошли по соседям.

Максим вспомнил выстрелы, которые слышал днём. Он думал — военные. Или мародёры воюют друг с другом. А это, может быть, люди стреляли по сгусткам. Или сгустки издавали звуки, похожие на выстрелы. Или это вообще было что-то другое, чему у него не было названия.

— Почему сначала ко мне? — спросил он. — Почему не к соседям подряд?

— Потому что Денис тебя знает, — она пожала плечами. — Ты живёшь один. Тихий. Он сказал: с шестого начнём, там мужик безобидный, еду заберём, никто не пострадает.

Максим потрогал рану на виске. Пальцы стали липкими.

— Почти не пострадал, — сказал он.

Девушка не ответила.

Она смотрела на труп. На чёрную рукоять молотка, валяющуюся рядом. На лужу крови, которая уже перестала растекаться и начинала подсыхать по краям, становясь тёмной и вязкой.

И вдруг её лицо изменилось.

Не резко. Медленно, как меняется свет в комнате, когда облако закрывает солнце. Отрешённость, державшая её лицо застывшей маской, треснула. Сначала дрогнули губы. Потом глаза — сухие, широко раскрытые — наполнились чем-то, чему Максим не знал названия. Не слезами. Слез не было. Было что-то другое. Осознание.

— Я убила его, — сказала она.

Голос был ровным, но в нём появилась новая нота — тонкая, звенящая, как натянутая струна.

— Я взяла штырь и ударила его в спину. Он упал. Он хрипел. А я стояла и смотрела. Я даже не попыталась помочь. Я просто смотрела, как он умирает.

Она замолчала. Перевела взгляд на свои руки. Ладони были в крови — уже подсохшей, потемневшей.

— Я убила человека, — повторила она. — Живого человека. Он дышал, говорил, злился, хотел жить. А теперь он лежит на полу и никогда не встанет. И это сделала я.

Максим молчал. Он не знал, что говорят в таких случаях. В сериалах, которые он смотрел, герои всегда находили нужные слова. Или хотя бы обнимали друг друга. Но он не был героем сериала. Он был менеджером по закупкам с пробитой головой и пустым холодильником.

— Ты защищалась, — сказал он наконец. — Он угрожал тебе. Он замахнулся.

— Это ничего не меняет, — ответила она. — Он всё равно мёртв. И я всё равно его убила.

Она опустилась на корточки. Не рядом с трупом — у стены, подальше от крови. Обхватила колени руками. Стала маленькой, сжавшейся, как ребёнок, который прячется от грозы.

Максим стоял над ней и не знал, что делать.

Свеча мигнула в последний раз и погасла. Темнота накрыла комнату, плотная и вязкая, как вода. В этой темноте слышно было только дыхание — его, её, и парня без сознания. Три человека в чужой квартире. Один — мёртв. Второй — между жизнью и смертью. Третья — только что осознала, что стала убийцей. Четвёртый — Максим — просто стоял и дышал.

Глава 5

Ночь они провели в квартире Лены.

Точнее, не ночь — то, что от неё осталось. Часы встали вместе с электричеством, и время теперь измерялось не стрелками, а медленным угасанием свечи, которую Максим нашёл в кухонном шкафу. Свеча была толстой, хозяйственной, из тех, что покупают на случай отключения света, а потом забывают на антресолях. Она горела ровно, без копоти, и в её дрожащем свете лицо Лены казалось старше своих двадцати лет.

Дениса они перетащили в комнату. Вдвоём, взяв за руки и за ноги, как мешок. Он был тяжёлым, несмотря на худобу, и Максим, поднимая его, почувствовал, как рана на виске отозвалась тупой болью. Уложили на диван. Под голову подсунули свёрнутую куртку. Лена накрыла его пледом — старым, клетчатым, с катышками. Движения её были механическими, как у куклы.

Тело Вадима осталось в прихожей. Максим хотел вытащить штырь из спины, но передумал. Не из брезгливости. Просто не знал, зачем. Штырь был частью тела теперь, и вынимать его казалось неправильным, как вынимать гвоздь из доски, которую ещё не решил, куда пристроить.

Они закрыли дверь в прихожую. Не заперли — замка не было, — просто притворили. Но даже сквозь закрытую дверь в комнату просачивался запах. Слабый, едва уловимый. Железистый. Сладковатый. Максим сказал себе, что это кровь. Кровь пахнет именно так. Он читал об этом где-то. Или видел в сериале. Кровь пахнет железом и чем-то сладким.

Свеча горела. Лена сидела на полу, привалившись спиной к стене, и смотрела на брата. Максим сидел в кресле, отодвинутом в угол, и смотрел на Лену. Они не разговаривали. Говорить было не о чем. Всё важное уже случилось, а для неважного не осталось сил.

Под утро — или то, что он принял за утро по едва заметному просветлению неба за окном, — Максим забылся сном. Ему приснилась кружка с отбитой ручкой. Он держал её в руках, и ручка отваливалась снова и снова, сколько бы он ни пытался приклеить её обратно. Проснулся от того, что Денис застонал.

Денис пришёл в себя ближе к полудню второго дня.

Максим к тому времени успел сходить в свою квартиру. Спустился на шестой этаж, стараясь не смотреть на дверь соседа напротив. Его собственная дверь так и стояла приоткрытой — щепки от косяка всё ещё валялись на полу прихожей. Он вошёл, ожидая увидеть разгром, но всё было как прежде. Только холодильник открыт и пуст, да кружки на полке сиротливо поблёскивали отбитыми ручками.

Он взял банку со специями, пакет с остатками макарон и миску с оливье. Салат за ночь приобрёл ещё более неаппетитный вид — майонез расслоился, картошка потемнела. Но это была еда. Единственная еда на двоих — нет, теперь на троих.

Когда он вернулся на седьмой этаж, Лена сидела у дивана и поила брата водой. Денис пил мелкими глотками, давясь и кашляя. Глаза у него были мутными, зрачки плавали, не фокусируясь.

— Где Вадим? — спросил он, когда кружка опустела.

Лена промолчала. Максим, стоявший в дверях комнаты, тоже ничего не сказал.

— Я спрашиваю, где Вадим, — повторил Денис. Голос был слабым, но требовательным.

— В прихожей, — ответила Лена ровно. — Я убила его.

Денис закрыл глаза. Максим ждал крика, обвинений, попытки вскочить. Ничего. Денис просто лежал с закрытыми глазами, и грудь его поднималась и опускалась — ровно, размеренно, как у спящего. Потом он открыл глаза и посмотрел на сестру.

— Ты убила Вадима, — произнёс он медленно, будто пробуя слова на вкус. — Вадима, с которым мы десять лет. Который меня с зоны вытащил. Который нас кормил, когда ты ещё в школе училась.

— Он хотел убить меня, — сказала Лена.

— Он не хотел тебя убивать. Он просто... он был зол. На всё. На эту хрень со сгустками. На то, что мы застряли здесь. Он бы остыл.

— Он замахнулся молотком.

Денис снова закрыл глаза. Молчал долго, минуту или две. Максим уже решил, что он снова потерял сознание, но Денис заговорил. Не открывая глаз.

— Ладно. Что сделано, то сделано. Жрать есть что?

Максим показал пакет с макаронами и миску с салатом. Денис приподнялся на локте, посмотрел на это богатство и снова лёг.

— Надо ещё, — сказал он. — Этого на день, не больше.

— Где взять? — спросил Максим.

— У соседей. Ты же понял уже, да? На улицу нельзя. Там сгустки. Они жрут людей. Буквально. Мы с Вадимом видели. Из окна пятого этажа, когда спускались. Мужик бежал через двор, а за ним — белое облако. Догнало, всосало, и нет мужика. Так что на улицу хода нет. Значит, соседи.

— Соседи не откроют, — сказал Максим. — После того, что вы сделали.

— А мы по-другому, — Денис говорил медленно, экономя силы. — Не стучать. Слушать. Если тихо — значит, пусто. Или мертвы. Туда можно. Если шумят — туда не надо. Там живые, будут драться.

Максим переглянулся с Леной. Она смотрела на брата, и в её лице не было ни страха, ни осуждения. Только усталость.

— Я не пойду грабить соседей, — сказал Максим.

— Ну и сиди голодный, — Денис отвернулся к стене. — Мне пока нельзя вставать. Башка трещит. Но через день я встану и пойду сам. А ты как хочешь.

Они съели макароны в тот же вечер. Максим сварил их на газовой плите — газовая труба ещё работала, хотя напор был слабым, и пламя горело вполсилы, едва нагревая воду. Он разделил поровну: три маленькие горстки скользких спиралек, приправленных специями для плова. Лена съела свою порцию медленно, растягивая каждую макаронину. Денис проглотил за минуту и потребовал ещё. Максим отдал ему половину своей порции. Не из благородства. Просто не мог есть, глядя на Лену, которая сидела у стены и смотрела на дверь в прихожую.