Виктор Муравьёв – Спотинг (страница 6)

Он закрыл глаза.

Открыл он их не сразу.

Сначала был звук. Тишина. Не та тишина, что бывает ночью в пустой квартире — с холодильником, с трубами, с шорохом шин за окном. Абсолютная, ватная тишина, в которой даже собственное дыхание казалось чужим и неуместным.

Потом пришёл свет. Серый, вечерний, льющийся из дверного проёма. Дверь была распахнута настежь.

Максим лежал на полу в прихожей.

Он попытался пошевелиться. Тело отозвалось с задержкой, как будто сигнал от мозга шёл по испорченным проводам. Руки. Ноги. Всё двигалось. Ничего не сломано.

Он упёрся ладонями в пол и начал подниматься.

Мир качнулся. Стены поплыли влево. Он зажмурился, пережидая приступ головокружения. Открыл глаза. Стены стояли на месте. Он сделал шаг. Ещё один. Держась за косяк, добрался до ванной.

Там его вырвало.

Желудок был почти пуст — за весь день он так и не поел, только выпил воды. Рвало желчью, горькой и жгучей. Он стоял, согнувшись над раковиной, и ждал, пока спазмы прекратятся. Сил не было даже на то, чтобы включить воду.

Спазмы утихли. Он поднял голову и посмотрел в зеркало.

Из зеркала на него смотрел человек с серым лицом и запёкшейся кровью на виске. Кровь текла из раны над левым ухом — там, куда пришёлся удар молотком. Она уже подсыхала, стягивая кожу тёмной коркой. Глаза у человека в зеркале были мутными, непонимающими, как у контуженного.

Он включил холодную воду. Сполоснул лицо. Вода окрасилась розовым и ушла в слив. Он вытерся полотенцем — не глядя, каким, первым, что попалось под руку.

Вернулся в прихожую. Закрыл дверь. Та запирлась — замок уцелел, но цепочка была вырвана с мясом, и косяк зиял свежей щепой.

Он прошёл на кухню.

Холодильник был открыт. Дверца распахнута настежь, и холодный воздух всё ещё вытекал из него, хотя компрессор не работал — света в квартире не было с утра. Внутри было пусто. Яйца исчезли. Сыр исчез. Лимон исчез. Пиво исчезло. Даже банка с остатками прошлогоднего варенья, про которую он забыл, исчезла.

Единственное, что осталось в холодильнике, — это салат.

Он стоял на средней полке, в глубокой тарелке, накрытой сверху другой тарелкой поменьше. Оливье. Салата было примерно полтарелки. Он пожелтел по краям, расслоился, и майонез впитал в себя запах пустого холодильника.

Максим стоял и смотрел на салат.

Потом закрыл дверцу холодильника.

Та не держалась и дверца снова приоткрылась. Он придержал её рукой. Отпустил. Она снова отошла.

Он развернулся и пошёл в комнату.

Сел на диван. Потрогал рану на виске. Пальцы стали липкими.

В прихожей, на полу, всё ещё лежали щепки от дверного косяка.

Глава 4

Осознание пришло не сразу. Сначала было просто сидение на диване. Голова гудела — не болью даже, а глухим, ватным звоном, как будто внутри черепа поселился колокол и теперь раскачивался, задевая за стенки. Рана на виске перестала кровоточить, но кожа вокруг неё набухла и стала горячей на ощупь. Максим трогал её кончиками пальцев, и каждый раз пальцы становились липкими, хотя свежей крови уже не было.

Он сидел и смотрел в стену напротив. Обои были старыми, выцветшими, с рисунком, который при дневном свете казался бледно-бежевым, а теперь, в сгущающихся сумерках, приобретал оттенок грязного песка. Он смотрел на этот рисунок и ни о чём не думал. Мысли приходили и уходили, не задерживаясь, как пассажиры на эскалаторе.

Потом желудок напомнил о себе. Не голодом — скорее, пустотой. Той особенной, звенящей пустотой, которая возникает после рвоты, когда организм уже выбросил всё, что мог, и теперь требует восполнения. Максим прислушался к этому ощущению. Да, пожалуй, стоило бы поесть.

Он взял телефон. Экран загорелся. Сети не было, но сам телефон работал. Он смахнул в сторону, нашёл иконку приложения «Самокат» и нажал.

Приложение открылось. И тут же показало белый экран с вращающимся колёсиком загрузки. Колёсико крутилось. Крутилось. Крутилось. Потом экран сменился надписью: «Нет подключения к интернету. Проверьте соединение и попробуйте снова».

Максим смотрел на эту надпись, и где-то на задворках сознания медленно, как старая шестерёнка в заброшенном механизме, проворачивалась мысль: интернета нет. Уже сутки. Он знал это. Он проверял это утром, днём, вечером. И всё равно — рефлекс оказался сильнее. Захотел есть — открыл доставку. Как привык. Как делал сотни раз до этого.

Он отложил телефон и уставился в потолок.

А как в магазин идти?

Вопрос возник сам собой, простой и практический, из тех, что он задавал себе каждый день. Как идти в магазин? Ногами. Взять сумку, спуститься на лифте, дойти до «Пятёрочки» или «ВкусВилла», набрать корзину, оплатить картой, вернуться. Десять минут туда, десять обратно, плюс время в очереди, если час пик.

И тут же следом — второй вопрос, уже не практический, а липкий, холодный, как пот на спине: а там стреляют?

Он вспомнил выстрелы. Те, что слышал днём. Очереди. Близкие, далёкие, снова близкие. И тишину между ними — тяжёлую, нехорошую тишину, в которой даже сирена казалась чем-то привычным и почти успокаивающим.

И ещё он вспомнил молоток. Чёрную рукоять. Блестящий боёк. И голос: «Наше дело холодильник».

Мародёры.

Они уже ходят по квартирам. Стучат. Представляются полицией. Бьют молотком по голове и забирают яйца, сыр, лимон и прошлогоднее варенье.

И тут в голове у Максима, сквозь гул и ватную тяжесть, пробился вопрос. Не страх, не паника — именно вопрос. Логический. Почти аналитический.

Как такое возможно?

Чтобы за одни сутки — одни неполные сутки, от вчерашнего вечера до сегодняшнего дня — люди превратились в мародёров, которые ходят по чужим квартирам и отбирают еду? Не проще ли пойти в супермаркет? Их в районе штук пять. Взломать дверь — если уж на то пошло — и забрать оттуда всё, что нужно. Там еды на месяцы. На годы. Там целые полки с консервами, с крупами, с водой. Зачем идти по квартирам, рискуя нарваться на хозяина с ружьём или на таких же, как ты, только более злых и голодных?

Он сидел и думал над этим. Мысль была тяжёлой, неповоротливой, как вагон, который пытается сдвинуть с места один человек. Но она двигалась. Медленно, со скрипом, но двигалась.

И дошла.

Если супермаркеты не разграблены — значит, туда нельзя. Если туда нельзя — значит, там кто-то есть. Кто-то, кто не пускает. Военные. Полиция. Оцепление. Если на улице стреляли — значит, военные уже в городе. Значит, они охраняют магазины. Или, наоборот, вывозят из них всё подчистую. В любом случае — туда не войти. А если войти — можно получить пулю.

Он, Максим, менеджер по закупкам тридцати двух лет от роду, не умеющий драться, не служивший в армии, никогда не державший в руках ничего тяжелее офисного дырокола, — если он пойдёт грабить магазин, его просто пристрелят. Не по злобе. Не потому, что он кому-то мешает. А потому, что таковы правила новой реальности, в которой он оказался. Правил он не знал, но то, что за мародёрство расстреливают на месте, — это было понятно интуитивно. Так всегда бывает. В книгах, в фильмах, в сводках новостей из горячих точек. Сначала ЧС, потом комендантский час, потом патрули, потом выстрелы без предупреждения.

Он встал с дивана.

Пошёл на кухню. Открыл шкафчики. Один за другим.

В первом — тарелки, чашки, кружки. Те самые, с отбитыми ручками.

Во втором — пакеты с крупой. Пустые или почти пустые. Он вытаскивал их, встряхивал, заглядывал внутрь. Рис — на донышке, горстка, не хватит даже на гарнир. Гречка — тоже на донышке. Пшено — пахнет затхлостью, он выбросил пакет в мусорное ведро, не раздумывая.

В третьем шкафчике — банки. Он открывал их с надеждой, которую сам от себя не ожидал. Солёные огурцы? Нет, пусто. Тушёнка? Нет. Паштет? Нет. В одной банке оказалась горчица, засохшая в камень. В другой — мёд, засахарившийся до состояния цемента. В третьей — специи. Приправа для плова, купленная год назад для какого-то кулинарного эксперимента, который так и не состоялся. Он поставил банку со специями на стол и продолжил поиски.

В углу, за кастрюлями, нашёлся пакет с макаронами. Он вытащил его на свет. В пакете было пусто. Почти. Он заглянул внутрь и увидел на дне жалкую горстку спиралек — примерно четверть от того, что помещается в ладонь. Он встряхнул пакет, и одна макаронина выпала на пол.

Больше ничего.

Он стоял посреди кухни и смотрел на свои находки. Банка со специями. Четверть пакета макарон. Полтарелки пожелтевшего оливье в холодильнике.

Этого хватит на сегодня. И, может быть, на завтрак. А дальше — пустота.

В этот момент свет в квартире погас.

Не мигнул, не предупредил — просто перестал быть. Торшер в углу комнаты, который он не выключал с утра, хотя толку от него при дневном свете не было, потух. Лампочка в коридоре, которую он тоже не гасил, потухла. Холодильник, и без того молчавший из-за отсутствия электричества, теперь перестал даже подавать признаки жизни — никакого щелчка реле, никакой попытки запустить компрессор.

Темнота навалилась сразу, плотная, почти осязаемая. За окном тоже темнело — вечер переходил в ночь, и город, лишённый уличного освещения, погружался в первобытный мрак.

Максим подошёл к окну.

Улица исчезла. Не было ни фонарей, ни светящихся окон соседних домов, ни рекламных вывесок, ни фар проезжающих машин. Только чернота и слабый, едва различимый отсвет облаков, подсвеченных где-то далеко, возможно, над центром города, где ещё работали генераторы или горели пожары.