Виктор Муравьёв – Спотинг (страница 5)

Выстрелы. Что это может быть?

Вариант первый: мародёры. Режим ЧС, полиция не работает или работает плохо, кто-то решил, что теперь можно всё. Грабят магазины, стреляют в воздух, может, друг в друга. Логично. Объяснимо. Даже ожидаемо.

Вариант второй: армия. Ввели войска. Оцепление. Кого-то ловят, кого-то не пускают, кто-то пытается прорваться. Тоже логично. Тоже объяснимо.

Вариант третий: война. Настоящая. С танками, с авиацией, с линией фронта. Но тогда почему небо пустое? Где самолёты? Где взрывы? Выстрелы — это стрелковое оружие. Автоматы. Пистолеты. Это близко. Это на земле. Война так не выглядит. Или выглядит?

Он снова подошёл к окну.

И вдруг его пронзила мысль — нелепая, стыдная, от которой стало жарко щекам, хотя в комнате было прохладно.

А что, если он — единственный, кто не понял?

Что, если пока он сидел вчера с друзьями, спорил о пузырьковых вселенных и собирал с пола чипсы, по телевизору, по радио, по всем каналам, которые он не смотрел и не слушал, передали обращение? Что, если там всё объяснили? Кто враг. Где укрытия. Что делать. А он — пропустил. Проспал. Проморгал. И теперь сидит в квартире, как дурак, пока остальные — те, кто всё понял, — действуют. Спасаются. Воюют. Прячутся правильно, в правильных местах, а не просто за стеной панельного дома.

Он схватил телефон. Экран загорелся. Сети не было. Интернета не было. Телевизор. Он же выключил телевизор.

Максим бросился в комнату, схватил пульт, нажал кнопку. Экран ожил. Синий фон. Белые буквы. Тот же текст.

— Внимание всем! Говорит управление по городу Москве Главного управления МЧС России...

Он переключил канал. То же самое. Ещё. То же самое. Все двадцать с чем-то каналов, которые ловил его старенький телевизор, показывали одно и то же. Никакого обращения. Никаких объяснений. Только эта женщина и её бесконечное, как молитва колесу, повторение.

Он выключил телевизор.

Стало немного легче. Совсем чуть-чуть. Как будто он сдал экзамен, к которому не готовился, и оказалось, что экзамена вообще не было — всем просто сказали ждать.

Но выстрелы-то были.

Он снова услышал их. Теперь дальше, приглушённее, как будто стреляли уже где-то у метро.

Максим стоял посреди комнаты и чувствовал, как внутри него борются два человека. Один — практичный, рациональный, тот самый, что всегда знал, где купить фильтр для воды подешевле. Он говорил: «Сиди дома. Не высовывайся. Тебе сказали — сиди. Ты не герой. Ты менеджер по закупкам. Твоя задача — переждать».

Второй — тот, что вчера набирал 112, пока толпа снимала видео. Он говорил другое. Он говорил: «Ты ничего не знаешь. Ты сидишь в коробке и слушаешь эхо. Ты даже не знаешь, война это или нет. Ты даже не знаешь, один ты в этом доме или все уже ушли. Ты даже не знаешь, жив ли Жека. Или Серёга. Или Костян».

Он взял телефон. Открыл чат с друзьями. Последние сообщения — вчерашние, ещё до всего. Костян прислал ссылку на статью про квантовую запутанность. Серёга ответил эмодзи с глазами. Жека молчал.

Он написал: «Вы живы?»

Нажал отправить.

Сообщение ушло. И повисло. Одна серая галочка. Не доставлено.

Он положил телефон на подоконник.

Сирена за окном снова пошла на вдох. Выстрелы стихли. Улица была пуста и сера. Где-то далеко, за крышами, поднимался столб дыма — чёрного, жирного, непохожего на дым от костра или печной трубы.

Максим смотрел на этот дым и думал о том, что самое страшное в происходящем — не выстрелы. Не сирена. Не даже младенец, летящий с балкона.

Самое страшное — это то, что он действительно не знает, началась ли война. И если началась, то с кем. И если не началась, то что это за выстрелы. И если это не война, то что. И если это всё-таки война, то почему ему никто не сказал.

Он был взрослым человеком. Ему было тридцать два года. У него была работа, съёмная квартира, коллекция кружек с отбитыми ручками и дедушкина «Прима» в картонной пачке. Он платил налоги, голосовал, читал новости и считал себя частью общества.

А теперь он сидел в коробке и не знал ничего.

И это незнание было тяжелее любого знания.

Стук раздался ближе к вечеру. Максим не мог сказать точно, который был час — телефон разрядился, а настенных часов в квартире не водилось, — но свет за окном уже начал меняться, тяжелеть, наливаться той особенной серостью, какая бывает только в конце пасмурного дня, когда солнце так и не появилось, но всё равно уходит за горизонт.

Стук был тяжёлым. Не вежливое постукивание костяшками, не трель почтальона, не осторожный скребок соседки, пришедшей за солью. Били кулаком. Или чем-то твёрдым. Три удара, с равными промежутками. Пауза. Ещё три.

Максим замер у окна. Потом медленно, стараясь не издавать звуков, двинулся в прихожую.

Глазок в его двери был старым, мутным, с желтоватой линзой, искажавшей изображение по краям. Он приник к нему и посмотрел.

Чернота.

Не темнота подъезда, не силуэт человека — полная, абсолютная чернота, как будто кто-то прижал к глазку с той стороны кусок чёрной ткани. Или ладонь.

Он отшатнулся. Сердце ударило в рёбра.

Снова стук. Те же три удара. Тяжёлые. Требовательные.

— Кто там? — голос Максима прозвучал глухо, незнакомо, как будто принадлежал другому человеку.

— Полиция. Откройте.

Голос из-за двери был ровным, даже скучающим. Так говорят люди, которые выполняют рутинную работу и не ждут от неё ничего интересного.

Максим потянулся к замку, но замер.

Потому что из-за двери донёсся шорох. Быстрый, короткий — как будто кто-то провёл рукой по куртке или переступил с ноги на ногу. А следом — второй голос. Моложе. Быстрее. С едва заметной шепелявостью, превращавшей шипящие в свист.

— Да не, не война. Полиция, говорю же. Открывай.

Максим стоял перед дверью и не понимал ничего.

Два голоса. Один сказал «полиция». Второй ответил «да не, не война». Как будто первый голос вообще не произносил слова «полиция», а сказал что-то другое. Что? «Война»? Кто спрашивал про войну? Он, Максим, спросил «кто там?». Не «война ли там?». Не «что происходит?». Просто «кто там?».

В голове щёлкнуло: они разговаривают не с ним. Они разговаривают друг с другом. И его вопрос «кто там?» совпал с их разговором случайно. Или не случайно. Или они вообще не слышали его вопроса. Или слышали, но им было всё равно.

Рука сама потянулась к замку. Повернула. Щелчок.

Он начал приоткрывать дверь — медленно, оставляя цепочку накинутой, чтобы видеть, кто стоит на площадке.

Дверь дёрнулась.

Не открылась. Именно дёрнулась — рывком, с силой, вырывая цепочку из паза вместе с куском дверного косяка. Щепки брызнули в лицо. Максим не успел ни отшатнуться, ни вскрикнуть.

Он почувствовал удар.

Не боль — боль пришла позже. Сначала было ощущение, что мир накренился и ушёл из-под ног. Как будто пол встал вертикально, а потолок рухнул вниз. Тошнота подкатила к горлу мгновенно, горячей волной, но выхода ей не дали — тело ещё не поняло, что произошло.

Он уже лежал на полу.

Прихожая была узкой. Его голова оказалась возле обувной полки, и он видел её снизу — перевёрнутую, неестественную, как декорация в плохом театре. Кроссовки. Ботинки. Тапки со сбитыми задниками.

В квартиру вошли двое.

Первый — крупный, в тёмной куртке, с тяжёлым лицом, на котором не читалось ни злобы, ни азарта, вообще ничего. Так выглядит человек, который перетаскивает мешки на складе. Работа и работа. В руке он держал молоток. Обычный, строительный, с чёрной рукоятью и блестящим бойком.

Он наклонился над Максимом. Перехватил молоток поудобнее. Замахнулся.

— Да брось ты.

Второй голос. Молодой. Тот самый, шепелявый.

Максим не видел его лица — только ноги, стоявшие чуть поодаль. Джинсы, кроссовки с красными шнурками.

— Наше дело холодильник. Остальное не наши проблемы.

Первый замер. Молоток в его руке завис в воздухе. Потом медленно опустился.

— Ну как знаешь, — произнёс он безразлично.

И выпрямился.

Максим смотрел на молоток. На чёрную рукоять. На блестящий боёк. В голове было пусто и гулко. Мыслей не было. Только ощущение, что он падает. Не физически — он лежал на полу и никуда не двигался. Но внутри что-то проваливалось вниз, в темноту, в непросветную бездну, где не было ни звуков, ни страха, ни времени.