Виктор Муравьёв – Спотинг (страница 4)

Третий — зажигалка «Пьеза». Тяжёлая, блестящая, с металлическим корпусом и пьезоэлектрическим элементом. Она не требовала бензина. Достаточно было нажать кнопку — и внутри рождалась искра. Дед ценил её за надёжность. Говорил, что такая зажигалка не подведёт ни в дождь, ни в ветер.

Максим взял все три предмета и вышел на балкон.

Воздух был холодным и неподвижным. Сирена продолжала выть, но здесь, на шестом этаже, звук казался чуть тише, приглушённым расстоянием и стенами домов. Он закрыл за собой балконную дверь, чтобы не выстужать квартиру, и облокотился на перила.

Руки действовали сами. Он открыл пачку — картон подался с лёгким треском. Внутри сигареты лежали ровным рядом, плотно прижатые друг к другу. Он вытянул одну. Бумага была чуть шершавой на ощупь, табак внутри прощупывался как нечто живое, податливое.

Он не курил. Никогда. Даже в школе, когда все пробовали за гаражами, он отказывался. Не из принципа — просто не видел смысла. Но ритуал деда он помнил до мельчайших подробностей.

Дед выходил на балкон. Доставал сигарету. Мял её пальцами — не сильно, чуть-чуть, чтобы табак внутри стал рыхлее. Потом подносил к губам, но не прикуривал сразу. Смотрел на улицу. На деревья, на небо, на прохожих. И только потом — щелчок зажигалки, короткая вспышка, первая струйка дыма.

Дед не затягивался. Он держал дым во рту и выпускал его медленно, как будто пробовал на вкус сам воздух, смешанный с табачной горечью.

Максим повторил. Поднёс сигарету к губам. Щёлкнул зажигалкой — с первого раза, как и обещал дед. Огонёк лизнул кончик сигареты, бумага затлела, и в воздух поднялась тонкая струйка дыма. Он втянул его в рот. Вкус был резким, горьким, чуть сладковатым. Он не стал вдыхать в лёгкие — просто подержал дым во рту и выпустил наружу. Белёсое облачко поплыло над перилами и растворилось в сером утреннем воздухе.

Сирена продолжала выть. Где-то далеко, в центре города, к ней добавилась ещё одна — на другой ноте, создавая тревожный, диссонирующий аккорд. Обычно такая сирена означала одно: воздушная тревога. Дроны. Ракеты. Опасность с неба. Но в последние месяцы её включали так часто, что слух привык, а мозг научился фильтровать. Сегодняшний вой был другим — не учебным, не локальным. Он шёл отовсюду, наслаивался сам на себя, и в этой какофонии было что-то окончательное.

Максим глубоко затянулся дымом в рот. Выпустил. Горький привкус осел на языке.

Он прекрасно понимал, что это не война. Не в привычном смысле. Война — это когда есть враг, есть фронт, есть цель. А здесь врага не было. Было явление. Случаи спотинга происходили по всему миру — он видел заголовки ещё вчера, когда интернет работал. Лондон. Токио. Мехико. Сан-Паулу. Везде одно и то же. Белые коконы. Исчезновения. Паника. И каждая страна, каждый военный штаб, каждый аналитический центр наверняка сейчас смотрел на соседей и думал одно и то же: это их оружие. Их разработка. Их атака. А это было не оружие. Максим чувствовал это нутром — тем самым нутром, которое не умело формулировать сложные мысли, но редко ошивалось в простых. Это было что-то другое. Что-то, чему ещё не придумали названия.

Он перевёл взгляд на соседний дом.

И замер.

На балконе напротив — метрах в сорока, может, чуть больше — стоял мужчина. Крупный, в тёмной футболке, с короткой стрижкой. Он держал женщину за волосы. Женщина упиралась, хваталась за перила, кричала что-то — слов было не разобрать, только интонация, высокая, срывающаяся, полная ужаса. Мужчина рывком оторвал её от перил и поволок к краю балкона.

Максим перестал дышать. Сигарета дымилась в пальцах, он не замечал.

Мужчина перевалил женщину через ограждение и отпустил.

Она не закричала. Или крик слился с воем сирены. Просто исчезла из поля зрения, и через секунду снизу донёсся глухой, влажный звук.

Максим дёрнулся. Рука сама потянулась к карману за телефоном. 112. Вызвать. Сообщить. Пальцы нащупали холодный корпус, но тут мужчина на том балконе скрылся в квартире и через несколько секунд появился снова.

В руках у него был младенец.

Маленький свёрток в белом одеяльце. Ребёнок не плакал.

Максим выронил телефон. Тот стукнулся о бетонный пол балкона и затих.

Мужчина подошёл к краю. Поднял младенца над головой — на вытянутых руках, как подношение, как жертву, как нечто, что уже не имело значения. И швырнул вниз.

В этот момент он посмотрел на Максима.

Расстояние было большим, но взгляд — Максим готов был поклясться — они встретились. Лицо мужчины было спокойным. Глаза — пустыми. Не безумными. Не наполненными яростью или болью. Пустыми. Как будто человека внутри уже не было. Осталась только оболочка, выполняющая последнее, единственно верное в её понимании действие.

Он медленно покачал головой. Слева направо. Один раз.

Нет выхода. Нет.

И шагнул через перила сам.

Максим не услышал звука падения. Только первый удар — женский — всё ещё стоял в ушах. Или, может быть, он просто перестал слышать что-либо, кроме собственного пульса и воя сирены.

Сигарета догорела до фильтра и обожгла пальцы. Он разжал руку, и окурок упал вниз, в пустоту между домами.

На балконе напротив было тихо. Дверь осталась распахнутой. Внутри квартиры горел свет — жёлтый, тёплый, почти уютный.

Максим стоял и смотрел на этот свет. В висках стучало. Во рту стоял горький привкус табака. Руки дрожали.

Он не помнил, сколько времени прошло. Минута. Пять. Десять. Сирена выла. Телефон лежал на полу балкона, и экран его был чёрным.

Он наклонился, поднял телефон. Экран загорелся. Сеть отсутствовала. Вызов не проходил.

Максим развернулся и вошёл обратно в квартиру. Закрыл балконную дверь. Задвинул штору.

Внутри было тихо. Только телевизор продолжал бубнить голосом женщины в сером жакете. Она повторяла одно и то же.

Он сел на диван. Положил телефон рядом. Зачем-то поправил коробку с дедушкиными вещами, которая всё ещё стояла на подлокотнике. Закрыл крышку. Надел резинку.

Потом встал и пошёл на кухню. Налил воды из-под крана. Выпил. Вода была холодной и не имела вкуса.

Он посмотрел на полку с кружками. Пять штук. Все с дефектами.

Вернулся в комнату. Сел.

И стал ждать.

Чего — он не знал.

Глава 3

Следующие несколько часов прошли для Максима так, как проходят часы в междугороднем поезде, когда за окном темнота, а телефон разрядился. Время не текло — оно стояло. Или, точнее, двигалось рывками, как стрелка неисправного барометра.

Он сидел на диване. Вставал. Проходил на кухню. Смотрел в окно. Возвращался. Садился. Снова вставал.

Телевизор он выключил ещё в первый час — голос женщины в сером жакете, повторяющий одни и те же фразы с одной и той же интонацией, начал вызывать не раздражение даже, а какое-то глубинное, тошнотворное ощущение нереальности происходящего. Как будто мир за пределами квартиры превратился в заевшую пластинку, а он, Максим, остался единственным, кто ещё способен двигаться, думать, чувствовать.

Без телевизора стало тише. Но не тихо.

Сирена за окном жила своей жизнью. Она то затихала — и тогда в ушах начинало звенеть от внезапно обрушившейся тишины, — то снова набирала силу, медленно, как будто нехотя, вползая в сознание и заполняя его собой до краёв. Максим заметил, что в этом вое появился ритм. Не механический, не точный — скорее, органический. Как дыхание большого, больного зверя. Вдох — вой нарастает. Выдох — затихает. И снова. И снова.

Он попытался читать. Взял с полки первую попавшуюся книгу — какой-то детектив в мягкой обложке, купленный в привокзальном ларьке год назад и с тех пор не открытый. Прочитал три страницы, не понял ни слова, вернул книгу на место.

Попытался есть. Открыл холодильник. Там лежали яйца, кусок засохшего сыра, половинка лимона и две банки пива, оставшиеся после вчерашнего. Он закрыл холодильник. Есть не хотелось.

Попытался спать. Лёг на диван, закрыл глаза. Перед внутренним взором немедленно встала картина: мужчина на балконе напротив, младенец в поднятых руках, пустые глаза. Он открыл глаза. Спать не получалось.

Тогда он просто сел у окна и стал смотреть на улицу.

Улица жила странной, урезанной жизнью. Машин почти не было — две или три проехали за всё время, и те двигались быстро, не останавливаясь на светофорах, как будто водители боялись даже притормозить. Людей не было совсем. Только однажды, примерно через час после того, как он занял пост у окна, из подъезда напротив выбежал молодой парень с рюкзаком. Он пробежал метров двадцать, споткнулся, упал, поднялся и скрылся за углом. Больше никто не появлялся.

Небо над городом было серым, низким, без единого просвета. Не то облака, не то дым — Максим не мог определить. В воздухе стояла странная неподвижность. Даже голуби, обычно оккупировавшие карниз соседнего дома, куда-то исчезли.

А потом он услышал выстрелы.

Первый прозвучал глухо, как будто далеко. Максим замер. Второй — ближе. Третий — совсем рядом, кажется, в соседнем дворе. За ним — серия, короткая очередь, три или четыре хлопка подряд.

Он отдёрнул штору и прижался лицом к холодному стеклу. На улице ничего не изменилось. Пусто. Тихо. Только сирена продолжала свой бесконечный вдох-выдох.

Выстрелы стихли. Потом — снова. Уже с другой стороны, левее, откуда-то из района гаражей.

Максим отошёл от окна. Сердце колотилось где-то в горле. Он попытался рассуждать логически. Логика — это то, что всегда помогало ему справляться с тревогой. Логика раскладывала мир по полочкам, делала его понятным, управляемым.