Виктор Муравьёв – Спотинг (страница 3)

— Я тебе говорю, пузырьковая! — Костян уже стоял в дверном проёме, но продолжал жестикулировать. — Все эти ваши параллельные вселенные — это мыльные пузыри. Лопаются — и всё. И мы в одном из них.

— Это антинаучно, — Жека, наматывая кабель на кулак, даже не обернулся. — Теория мультивселенной не подразумевает лопающихся пузырей. Она подразумевает ветвление. Линейное развитие с точками бифуркации.

— А я считаю, что всё проще, — встрял Серёга, уже успевший натянуть куртку наизнанку. — Нет никаких пузырей. Есть одна линия. И мы все на ней. Просто кто-то с неё соскальзывает.

— Куда? — спросил Костян.

— А я откуда знаю? В никуда. В изнанку. В место, которого нет.

— Бред.

— Сам ты бред.

Они вывалились на лестничную клетку, продолжая переругиваться. Максим закрыл за ними дверь и повернул замок.

В квартире стало тихо. Только холодильник гудел на кухне да за окном шуршали шины по мокрому асфальту.

Он вернулся в комнату и оглядел последствия дружеского визита. На полу, у дивана, рассыпались чипсы — кто-то опрокинул пакет и не заметил. Пустые бутылки из-под пива выстроились в неровную шеренгу на подоконнике. Кружка с остатками остывшего чая стояла на краю стола, рискуя упасть от любого неосторожного движения.

Максим взял пакет для мусора и принялся собирать бутылки. Одна, две, три, четыре. Он сгребал их в пакет, и стекло глухо позвякивало. Потом наклонился за чипсами, собирая крошки в ладонь.

Потянулся за кружкой.

Пальцы были влажными от конденсата с бутылок. Кружка — дешёвая, керамическая, с облупившимся рисунком какого-то мультяшного персонажа — выскользнула из руки. Он попытался перехватить её на лету, но только задел пальцами. Кружка ударилась об пол, подпрыгнула и замерла.

От ручки откололся кусок. Небольшой, с фалангу мизинца. Сама кружка уцелела.

Максим посмотрел на неё. Потом на полку над раковиной, где стояли ещё четыре кружки с точно такими же дефектами. У одной не хватало половины ручки. У другой — только осколок у основания. У третьей ручка была цела, но по корпусу шла глубокая трещина, из-за которой кружка протекала, если налить кипяток.

Он усмехнулся.

— Плюс один в коллекцию, — произнёс вслух.

Поднял кружку, поставил её на полку к остальным. Пять штук. Ни одной целой. И все — результат его собственной неловкости за последние полтора года.

Он выключил свет в комнате и пошёл в ванную. Чистил зубы, глядя в зеркало на своё отражение. Лицо было уставшим, под глазами залегли тени. Ничего необычного. Обычное лицо обычного парня, который сегодня увидел, как человека разобрало на молекулы внутри белёсого кокона.

Он сплюнул пасту, прополоскал рот и вдруг усмехнулся снова. В голову пришла мысль — нелепая, шутливая, та самая, которую он завтра, возможно, расскажет Жеке, чтобы разрядить обстановку.

«А ведь больше похоже на рептилоидов, чем на секретное оружие. Серьёзно. Чтобы люди придумали такое оружие? Нет. Слишком странно. Слишком... не по-человечески. А вот рептилоиды — другое дело. У них и технологии, и мотивы. Зачем? А кто их знает. Может, собирают коллекцию. Как я — кружки с отбитыми ручками».

Мысль ему понравилась. Она была глупой, но в этой глупости было что-то успокаивающее. Страх перед неизвестным отступал, когда неизвестное обретало абсурдную, почти детскую форму.

Он лёг в кровать. Потянулся к телефону, чтобы поставить будильник. Экран засветился, показывая вереницу непрочитанных уведомлений. Чат друзей гудел — Костян и Серёга продолжали спорить уже в тексте, пересылая друг другу ссылки на статьи о квантовой физике и пророчествах. Жека молчал — видимо, снова сел за покадровый анализ.

Максим пролистнул чат, не вчитываясь. Выставил будильник на семь тридцать. Положил телефон на тумбу экраном вниз.

В комнате было темно и тихо. За окном проехала одинокая машина, и звук её мотора постепенно растворился в ночи.

Он закрыл глаза.

Рептилоиды.

Смешно.

С этой мыслью — лёгкой, почти невесомой, как осколок отбитой кружки, — Максим провалился в сон.

Глава 2

Он проснулся от звука, который поначалу принял за автомобильную сигнализацию под окном. Звук был резким, воющим, он ввинчивался в уши и не прекращался. Максим открыл глаза. В комнате было серо — утро только начинало просачиваться сквозь неплотно задёрнутые шторы.

Телефон на тумбе молчал. Он потянулся за ним. На экране — уведомление.

«МЧС информирует. В Московском регионе введён режим чрезвычайной ситуации. Всем гражданам немедленно укрыться в зданиях. На улицу не выходить. Сохраняйте спокойствие. Ожидайте дальнейших указаний. Информация будет передана по телевидению и радио. Подробная информация по бесплатному телефону: 8-800-775-17-20».

Он смахнул. Попытался открыть телеграм — не грузится. Браузер — то же самое. В верхнем углу экрана значок сети мигал и гас, мигал и гас. Связи не было.

Максим сел на кровати. Прислушался.

Сирена за окном не умолкала — та самая, знакомая с детства, система оповещения гражданской обороны. «Внимание всем». Прерывистый, нарастающий вой, от которого у любого человека, выросшего в постсоветском пространстве, автоматически сжимается что-то внутри. В школе на уроках ОБЖ им говорили: услышите такой — включайте радио или телевизор. Больше ничего не объясняли. Что делать, если радио нет, а телевизор показывает рябь, — не объясняли тоже.

Он встал, прошлёпал босыми ногами в комнату и включил телевизор.

Тот ожил. Заставка МЧС: синий фон, белые буквы. Никаких программ, никаких новостей. Только эта заставка и голос. Женский, ровный, с той особенной дикцией, которой учат на курсах экстренных дикторов. Спокойно, но без единой лишней эмоции. Как стюардесса, объясняющая правила безопасности в падающем самолёте.

— Внимание всем! Говорит управление по городу Москве Главного управления МЧС России. Граждане! В связи с чрезвычайной ситуацией всем гражданам предписывается оставаться в помещениях. Сохраняйте спокойствие. Информация о порядке действий будет передана дополнительно.

Пауза. И снова — слово в слово. Та же интонация. Те же паузы. Как будто кто-то поставил запись на повтор и ушёл.

Максим переключил канал. То же самое. Ещё один. То же самое. Все федеральные каналы, все развлекательные, все новостные — везде синий фон и этот голос, зацикленный, как молитва.

Он выключил телевизор.

В комнате стало тихо. Только сирена за окном продолжала выть, и в этой какофонии было что-то окончательное. Не учебная тревога. Не проверка системы. Что-то настоящее. То, ради чего эти системы и создавались.

Максим стоял посреди комнаты босиком, в футболке и трусах, и чувствовал, как холод поднимается от пола по ногам. Не от температуры — пол был тёплым, работало отопление. Холод шёл изнутри, откуда-то из живота, и растекался по всему телу.

Первая мысль была простой, животной, почти инстинктивной: бежать в магазин. Гречка. Тушёнка. Вода. Спички. Соль. Он даже сделал шаг в сторону прихожей, но остановился. SMS сказало не выходить. Телевизор сказал не выходить. Сирена выла — не выходить. И где-то глубоко, под слоем паники и практических соображений, он понимал: если все эти системы разом заговорили, значит, на улице действительно опасно. Опасно так, как не было никогда в его жизни.

Он замер. Внутренний голос, обычно состоявший из коротких практических указаний, молчал. Ситуация выходила за пределы его опыта. Что делают люди, когда всё, что у них есть, — это голос из телевизора, SMS с номером, по которому не дозвониться, и вой за окном?

Он не знал.

И тогда он пошёл в кладовку.

Это было маленькое помещение без окна, заставленное коробками, старой лыжной экипировкой и инструментами, которые он покупал, но почти никогда не использовал. В углу, за пластиковым ящиком с молотками и отвёртками, стояла она.

Коробка.

Максим достал её и вынес на свет.

Это была шкатулка, сделанная, судя по всему, ещё в шестидесятых годах прошлого века. Дерево, обтянутое тканью. Ткань когда-то была тёмно-бордовой, с едва заметным восточным орнаментом, но время выбелило её до цвета запёкшейся крови, а орнамент почти исчез, оставив лишь намёк на былую сложность узора. Углы шкатулки были обиты латунными накладками — металл потемнел, но на сгибах сохранил тусклое, тёплое свечение, как будто помнил прикосновения рук, которых давно нет. Замок отсутствовал — его сняли ещё при жизни деда, потому что ключ потерялся, а взламывать такую вещь было жалко. Вместо замка шкатулку удерживала тонкая резинка, надетая крест-накрест.

Он сел на диван, поставил коробку на колени и снял резинку. Крышка открылась с тихим, сухим скрипом. Внутри лежали три предмета.

Первый — советский брелок. Металлическая пластина с выдавленным изображением оленя и надписью «Тула» внизу. К брелоку крепилось кольцо для ключей, потемневшее от времени, но всё ещё прочное. Олень смотрел вдаль, подняв голову, и в его позе было что-то безнадёжно гордое.

Второй — пачка «Примы». Без фильтра. Картонная упаковка жёлто-белого цвета, с красной полосой и надписью, выполненной шрифтом, который не менялся десятилетиями. Пачка была почти полной. Дед не курил запоем — он курил редко, ритуально, и эта пачка лежала здесь с тех пор, как его не стало. Максим никогда не открывал её. Он не знал, выдохлись ли сигареты за эти годы, потеряли ли они свою суть. Но запах — сухой, терпкий запах табака — всё ещё пробивался сквозь картон, когда он подносил пачку к лицу.