Виктор Муравьёв – Спотинг (страница 1)
Виктор Муравьёв
Спотинг
Глава 1
В то утро Максим проснулся не от будильника, а от вибрации телефона — тот дергался на прикроватной тумбе, как крупное насекомое, пытающееся перевернуться со спины на лапки. Такая частота уведомлений означала одно из двух: либо кто-то из друзей развелся и теперь методично, сообщение за сообщением, выкладывает доказательства измены в общий чат, либо в мире случилось нечто, что алгоритмы сочли достойным экстренного вмешательства в сон тридцатидвухлетнего менеджера по закупкам.
Оказалось — второе.
Максим, не разлепляя глаз, смахнул шторку уведомлений. С десяток новостных агрегаторов, три Telegram-канала разной степени маргинальности и даже один приличный городской портал пестрели одним и тем же глаголом. Глагол был уродлив с лингвистической точки зрения, но функционален, как молоток. «Спотнули». «В Бирюлево спотнули курьера». «Новое видео: девушку спотнуло прямо в примерочной».
Слово это появилось в лексиконе месяца полтора назад, после того как некий анонимный пользователь, комментируя зернистую запись с камеры наблюдения, написал: «Смотрите, чувак просто спотнулся и пропал». Грамматическая ошибка или игра слов — теперь уже было не установить. Важно другое: термин прижился. Он приятно притуплял страх. Одно дело — «бесследное исчезновение человека в нарушение всех известных законов физики», и совсем другое — «спотнули». Второе звучало как мелкое хулиганство, вроде того, как в детстве во дворе «спотнули» мяч, забив его на козырек подъезда.
Максим сел на кровати. Окно было приоткрыто, и в комнату втекал звук утренней Москвы — смесь автомобильного гула, голосов спешащих к метро людей и отдаленного скрежета трамвая. Этот звуковой фон был ровным, плотным и, что важнее, привычным. Никаких сирен. Никакой паники. Телеграм-каналы пылали заголовками, но за окном, на уровне шестого этажа, мир продолжал катиться по рельсам привычной логистики. Этот контраст — между виртуальной истерикой и бетонным спокойствием города — был первым, что отметил Максим.
Он не был склонен к рефлексии. Его внутренний голос состоял преимущественно из коротких, рубленых фраз и вопросов практического толка: «Кофе кончился. Купить по дороге или заварить эту дрянь, что осталась с прошлой зимы?» Но именно сегодня, глядя на прыгающие уведомления и слушая ровный гул за окном, он вдруг подумал — мыслью, которая по меркам Максима была пугающе длинной и сложной: «Если это и вправду конец, то начался он не с трубного гласа, а с того, что „Яндекс.Новости“ подсунули мне заголовок в тот момент, когда я искал, где подешевле взять фильтр для воды».
Он отбросил одеяло. Нужно было идти на работу. В конце концов, курьеров спотило в Бирюлево, а его офис находился на Павелецкой. Расстояние, которое в сознании жителя мегаполиса работало более надежным успокоительным, чем любая официальная сводка МЧС.
До Павелецкой он добирался на автобусе. Утренний салон представлял собой вытянутый в длину аквариум с мутной, уставшей водой, где пассажиры покачивались в такт движению, глядя в светящиеся прямоугольники телефонов. Максим тоже смотрел в телефон. Лента новостей пестрела всё новыми сообщениями о спотах. География расширялась. Если вчера это были окраины и неблагополучные районы, то сегодня мелькнуло сообщение о происшествии в трёх кварталах от Садового кольца. Впрочем, все записи были ночными или раннеутренними, снятыми на камеры наблюдения с отвратительным разрешением. Ни одной прямой трансляции. Ни одного свидетеля, который дал бы внятное интервью, а не истеричный вой в TikTok.
Автобус притормозил у перекрёстка, не доезжая метров ста до его остановки. Максим поднял голову.
Девушка стояла на углу, у стеклянных дверей кофейни. Она была одета в светлое пальто, слишком лёгкое для этого промозглого утра, и держала телефон возле уха. Жест её свободной руки — резкий, рубящий воздух — свидетельствовал о крайней степени раздражения. Слов слышно не было, но пластика тела говорила громче любого звука.
Максим скользнул по ней взглядом и уже собирался вернуться к чтению новостей, когда девушка вдруг закричала. Автобус как раз тронулся, и её голос ворвался в приоткрытую форточку — высокий, срывающийся, почти визгливый.
— ...чтоб я больше тебя не видела! Убирайся к своей шлюхе! Чтоб ты...
Она не договорила. Или, возможно, договорила, но звук исчез. Исчез резко, будто кто-то выдернул штекер из колонки.
Максим увидел это.
Вокруг девушки — точнее, прямо из воздуха, облегая контур её тела — возникла белая пелена. Она была не светом, хотя отдалённо напоминала вспышку. Скорее, это походило на мгновенное запотевание реальности, на то, как если бы между наблюдателем и объектом поместили лист полупрозрачного пергамента, смоченного чем-то вязким.
А потом пелена пошла рябью.
Внутри этой белёсой сферы девушка продолжала двигаться. Но двигалась она с неестественной, невозможной для человеческого существа скоростью. Свет, заполнявший кокон, казалось, отставал от её перемещений. Максим увидел череду её силуэтов — полупрозрачных, наложенных друг на друга, как на бракованном фотоснимке с многократной экспозицией. Один силуэт тянул руку вверх, другой уже разворачивал корпус, третий сжимался в комок. Всё это длилось, вероятно, долю секунды, но для глаза, привыкшего к линейному течению времени, зрелище было чудовищным. Это походило не на движение живого существа, а на судорогу, на агонию насекомого, пришпиленного к невидимой доске.
Кокон не был идеальной сферой. Он пульсировал, вытягивался в овал, сжимался по бокам, обретая форму бесформенную и текучую. А затем — схлопнулся. Без звука. Без вспышки. Просто перестал быть.
Девушка исчезла. На тротуаре, в том самом месте, где секунду назад она разрывала отношения с неверным возлюбленным, теперь лежал только её телефон. Экран горел, показывая активный вызов.
Максим закричал. Это был короткий, рефлекторный вскрик — не осмысленное выражение ужаса, а физиологическая реакция организма на столкновение с невозможным. Водитель автобуса резко нажал на тормоз. Пассажиры, оторвавшись от своих экранов, начали оглядываться, пытаясь понять, что произошло. Но автобус уже проехал перекрёсток, и место происшествия скрылось за углом здания.
Рука Максима сама, без участия рассудка, набрала 112. Он не помнил, что говорил оператору. Кажется, назвал адрес. Кажется, несколько раз повторил слово «спотнуло». Оператор — судя по голосу, женщина средних лет — отвечала спокойно, задавала стандартные вопросы. Приняла вызов. Сказала ждать.
Он вышел на следующей остановке и быстрым шагом, почти бегом, вернулся к перекрёстку.
Там уже собралась небольшая толпа. Человек семь или восемь. Мужчина в дорогом пальто держал в одной руке стаканчик с кофе, в другой — телефон, снимая пустой тротуар. Женщина с таксой на поводке что-то возбуждённо рассказывала в камеру собственного смартфона, периодически тыкая пальцем в сторону лежащего на асфальте телефона. Двое подростков, судя по всему курьеры, просто стояли и смотрели, изредка перебрасываясь короткими фразами.
— Вы видели? — спросил Максим, обращаясь ко всем сразу и ни к кому конкретно.
— Ага, — отозвался один из курьеров, не отрывая взгляда от экрана своего телефона. — Ща залью, там уже лям просмотров будет.
— Я вызвал полицию, — сказал Максим.
На него посмотрели. Не с осуждением, не с благодарностью. С лёгким недоумением, какое вызывает человек, начавший аплодировать в пустом кинозале.
— Ну, правильно, — неуверенно произнесла женщина с таксой и тут же вернулась к трансляции. — Друзья, вы не представляете, тут просто жесть. Мы сейчас находимся на месте...
Максим отошёл в сторону. Он стоял и смотрел на телефон девушки, не решаясь подойти ближе. Экран всё ещё светился. Вызов был завершён. На дисплее высветилось имя абонента: «Костя».
Внутри Максима, поверх ужаса и дрожи в коленях, начало прорастать странное, почти стыдное чувство. Он был единственным, кто набрал 112. Единственным из всех этих людей, вооружённых камерами и жаждой контента. Он совершил действие — возможно, бессмысленное, возможно, запоздалое, но действие, продиктованное не желанием зафиксировать событие, а попыткой на него повлиять. Это ощущение собственной, пусть крошечной, но состоявшейся порядочности грело его изнутри, как глоток дешёвого коньяка на морозе. Он знал, что гордиться тут нечем. Знал, что любой нормальный человек поступил бы так же. Но толпа вокруг, увлечённо снимающая пустоту, услужливо подсказывала: нормальных людей здесь, кажется, больше нет.
Полиция приехала через двенадцать минут. Максим дал показания. Говорил сбивчиво, путался в описании кокона, несколько раз повторил слово «бесформенный». Его записали, поблагодарили и отпустили.
К офису он подходил с пятнадцатиминутным опозданием.
— Селиванов! — голос руководителя отдела, Виктора Павловича, разнёсся по опенспейсу, едва Максим переступил порог. — Ты охренел? Третий раз за месяц! Мне тебя уволить к чертям собачьим или ты сам заявление напишешь?
Виктор Павлович принадлежал к той породе начальников, которые искренне полагают, что мат придаёт их словам дополнительный вес. На самом деле мат лишь обесценивал и без того небогатое содержание его речей, превращая любую управленческую коммуникацию в поток однообразного шума. Но Максим давно привык.