Виктор Муравьёв – Художники тёмного ремесла (страница 8)

Сначала основа. Тонкий слой тона, чтобы выровнять цвет. Потом тени под глазами — глубже, чем на фото, потому что на видео это будет смотреться естественнее. Контуринг скул — женских, округлых, совсем не похожих на его собственные. Он двигал кистью быстро, уверенно, будто делал это сотни раз. Что, в общем-то, было правдой.

Полчаса спустя в зеркале стояла девушка.

Не точная копия фото — лучше. Живая. С румянцем, с чуть приоткрытыми губами, с взглядом, которого не было на паспортной карточке.

Максим повертел головой, прищурился, поправил парик — длинный, светлый, до плеч. Потом отодвинулся от зеркала и вздохнул.

— Ладно, — сказал он и встал.

На стене висела белая ткань — гладкая, без единой складки. Он раскатал её пошире, закрепил магнитами. Получился чистый фон — как в фотостудии, только дешевле.

Максим сел перед камерой на табурет. Включил запись.

Несколько секунд он просто сидел и смотрел в объектив. Спокойно. Нейтрально. Потом медленно повернул голову влево. Замер. Потом вправо.

Всё.

Остановил запись.

Прокрутил. Нормально.

Он взял маленькую баночку с красной жидкостью — актёрская кровь, на водной основе, не сохнет, не пачкает. Набрал на палец, провёл под нижним веком.

Кровь потекла по щеке. Естественно. Медленно.

Он включил камеру, посмотрел в объектив — и замер. Глаза открыты широко, почти безумно. Кровь течёт из уголков, растекается по скулам, капает на белую футболку.

Остановил запись.

Прокрутил. Хорошо. Но мало.

Он добавил ещё — из зрачка. Капнул прямо в глаз. Теперь кровь шла оттуда, смешиваясь со слезой, растекаясь красными разводами. Жутко. Идеально.

Снова запись. Теперь он не просто сидел — он смотрел с болью, с ужасом, потом улыбнулся. Широко. С кровью на зубах.

Остановил.

Максим перекинул файлы на ноутбук и начал монтировать.

Накинул автоэффект — кадры заморгали, лицо начало мерцать: то появляется, то исчезает, как при плохом приёме. Потом ускорил — движения стали резкими, дёргаными, почти агрессивными. Потом — стоп-кадр. Жуткий взгляд с кровавыми слезами. Завис на секунду. И следом — жуткая улыбка с потеками крови на подбородке.

Он промотал готовый ролик.

Даже самому стало не по себе.

— Пиздец, — сказал он тихо. — Обосраться можно.

Скинул видео на микросхему, собрал устройство обратно, защёлкнул корпус. Подошёл к зеркалу. Аккуратно, двумя пальцами, прикрепил тонкую полоску к верхнему углу. Невидимо. Даже если знать, где смотреть, — не разглядишь.

Отошёл на шаг.

Зеркало мигнуло. И вместо его отражения — девушка. Та самая. Светлые волосы, размытый силуэт, кровавые потеки. Она смотрела прямо на него. Потом моргнула — и исчезла. Потом появилась снова. Улыбнулась. И с пропало.

Максим выдохнул.

По рукам побежали мурашки — крупные, колючие. Он поёжился, хотя в комнате было тепло.

— Ну нихуя себе, — прошептал он и провёл ладонью по лицу, стирая остатки грима. — Реально обосраться можно.

Зеркало снова стало зеркалом. В нём отражался уставший парень с разводами крови на щеках и странной улыбкой.

Он подмигнул своему отражению.

— Красава.

Максим собрался быстро. Смыл остатки крови, стянул парик, переоделся в чистую чёрную футболку и потёртые джинсы. Ключи, телефон, карта — всё по карманам.

Вышел во двор.

На стоянке, метрах в пяти от оранжевой «копейки», стоял он. Порше 911. Чёрный, низкий, хищный. Карбоновый кузов отполирован до зеркального блеска — в нём отражалось серое небо и верхушки соседских тополей.

Максим нажал на брелок — машина моргнула фарами и коротко пискнула. Он плюхнулся в кожаное кресло, повернул ключ. Двигатель взревел — низко, басовито, как сытый зверь.

Через сорок минут он уже парковался у знакомых железных ворот.

Над дверью всё так же висела старая вывеска с ангелом в кожаной жилетке.

«Беспечный ангел»

Максим толкнул дверь, шагнул внутрь.

В баре пахло старым деревом, табаком и чем-то жареным. Полумрак, скрипучие доски, пустые столы. Днём здесь всегда было тихо.

За стойкой стоял Вадимыч — коренастый, седой, с руками в расплывшихся татуировках. Увидел Максима — и лицо его расплылось в широкой улыбке.

— О, приплыл! — сказал он радостно и вышел из-за стойки. — Здорово, Макс!

Они обнялись по-мужски — хлопок по спине, коротко, крепко.

— Здорово, Вадимыч, — ответил Максим, отстраняясь.

Максим устроился на высоком табурете с продавленным кожаным сиденьем, оглядел зал.

— Сталкер здесь? — спросил он. — Я с ним договаривался.

Вадимыч кивнул, доставая бутылку виски.

— Здесь, здесь. В сортире он. Сидит там, на горшке, в телефоне копается. Уже минут двадцать. Я уж думал, может, утонул.

Максим усмехнулся.

Вадимыч поставил перед ним стакан, налил на два пальца. Максим взял, покрутил в пальцах, посмотрел на свет.

— Знаешь, Вадимыч, — сказал он задумчиво, — а ведь в Шотландии, в 1494 году, первыми гнать вискарь начали монахи. И даже в реестре шотландского казначейства есть запись о выдаче солода брату Джону Кору для изготовления aqua vitae.

Вадимыч выслушал, покачал головой, усмехнулся в усы.

— Ну и трепло же ты, Макс, — сказал он беззлобно, почти ласково. — Всю жизнь языком молотишь.

Максим пожал плечами, сделал глоток.

В этот момент из коридора, где висела табличка «Туалет», хлопнула дверь. Вышел парень. Молодой, лет двадцати пяти, в тёмной толстовке и кедах. Лицо обычное — чуть уставшее, чуть помятое, с лёгкой щетиной.

Он поднял глаза, увидел Максима — и радостно замахал рукой.

— О, Макс! Привет!

— Здорово, Сталкер, — ответил Максим. — Садись.

Парень быстро подошёл, плюхнулся на соседний табурет. Вадимыч молча поставил перед ним ещё один стакан и налил виски — без вопросов, как старому знакомому.

Максим откинулся на спинку табурета, достал из рюкзака маленькое устройство — то самое, что собирал утром. Завёрнутое в чёрную ткань, размером со спичечный коробок. Положил на стойку, молча подвинул к Сталкеру.

— Держи. Всё как просил. Микросхема внутри, полоска на зеркало. Видео залил то, которое ты скинул. Работает.

Сталкер взял устройство, покрутил в пальцах, не распаковывая. Удовлетворённо кивнул и спрятал во внутренний карман толстовки.

— Спасибо, Макс. Нормально сделано.