Виктор Муравьёв – Художники тёмного ремесла (страница 10)

Вадимыч вздохнул, но полез в холодильник.

Глава 6

Егор проснулся за две минуты до будильника.

Он открыл глаза в полной темноте — и сразу сел, свесил ноги с кровати. Никаких «ещё пять минут», никакой борьбы с одеялом. Только движение, чёткое и безотказное, как у механизма, который никогда не даёт сбоя.

Тишина стояла такая плотная, что в ней можно было утонуть. Квартира спала. За окном ещё не рассвело — только робкий серый свет пробивался сквозь щель между шторами, но Егор не нуждался в свете. Он знал эту комнату на ощупь, как знал все свои тела — каждую маску, каждую накладку, каждую роль, которую приходилось играть.

Будильник зазвонил ровно через две минуты.

Егор протянул руку и отключил его, даже не взглянув на экран.

Он встал. Пол под ногами был холодным — он никогда не ходил в тапках. Холод дисциплинирует. Холод не даёт расслабиться.

До армии он был другим. До армии он мог лежать до обеда, мог не застилать постель, мог пропустить завтрак. Чеченские командировки эту дурь выбили начисто. Там, в горах, медлительность была смертью. И не только для тебя.

Егор начал с разминки.

Плавные, текучие движения — шея, плечи, поясница. Никаких рывков. Он двигался так, будто каждая мышца знала своё место и свой порядок. Потом перешёл к отжиманиям. Пол в спальне был деревянным, скрипучим, но Егор не издавал ни звука — ни кряхтения, ни тяжёлого дыхания. Только счёт в голове.

Он отжался сорок раз, не поднимая головы, не сбиваясь с ритма. Потом встал, стряхнул с ладоней невидимую пыль и принялся за пресс. Лег на спину, закинул ноги на край кровати — так, чтобы корпус повис в воздухе. Скручивания. Медленно, с фиксацией в верхней точке.

Армия научила его не только убивать. Она научила его ждать.

Звонок в дверь разорвал тишину.

Егор замер. Взгляд метнулся к глазку — и тут же вернулся обратно. В глазке было пусто. Не темно, не светло — просто ничего. Кто-то загораживал обзор рукой или наклеил что-то снаружи.

Он не спросил «кто там?». Не стал дышать громче. Просто сделал шаг в сторону, бесшумно, как тень, и оказался у дверного косяка. Рука сама нашла щиток с электросчётчиком — старый, ржавый, прикрытый пластиковой крышкой. Он потянул за край, крышка соскочила с тихим щелчком.

За счётчиком, в тени, прилепленная изолентой к ржавой трубе, висела небольшая кобура. Он выдернул пистолет одним движением.

Только тогда он спросил:

— Кто там?

Голос — спокойный, ровный, как у человека, которого разбудили среди ночи и он ещё не понял, где находится. Но глаза уже всё поняли.

За дверью ответили — грубо, с хрипотцой, нарочито громко, чтобы слышали соседи:

— Открывай! Соседи вы нас заливаете!

Егор слушал. Не голос — интонации. Не слова — паузы между ними.

«Соседи», — подумал он. — «В такую рань. В глазке — темнота. И голос, которого я никогда не слышал».

Он подошёл к двери. Левой рукой взялся за ручку замка — холодный металл, знакомый до последней зазубрины. Правой рукой, той, что держала пистолет, большим пальцем нащупал предохранитель.

Щелчок замка.

Одновременно с ним — щелчок предохранителя.

Звуки наложились друг на друга идеально, как два удара сердца в унисон. Кто бы ни стоял за дверью, он не мог услышать второго щелчка — только первый, который сам и спровоцировал.

Егор повернул ручку. Резко толкнул дверь от себя — в сторону подъезда, распахивая её настежь, используя её как щит и как оружие одновременно.

Дверь ударила в кого-то, кто стоял слишком близко. Раздался глухой удар — не металла о тело, а тела о стену. В проёме показался лысый мужик — широкий, коренастый, с бычьей шеей и сжатыми кулаками. Он не ожидал, что дверь полетит в него. Потерял равновесие на долю секунды, но этого хватило.

Мужик влетел в квартиру, пытаясь поймать руками воздух.

Егор не отступил. Он ушёл в сторону — плавно, как вода, обтекая летящее тело. И когда лысый уже пролетал мимо, Егор встретил его голову ладонью — не силой, а направляющим движением, траекторией, которую мужик выбрал сам. Голова встретилась с косяком двери на полной скорости.

Звук был коротким и сухим — как ветка, которая ломается под сапогом.

Лысый рухнул на пол, даже не вскрикнув.

Но он был не один.

Второй уже стоял в проёме — молодой, жилистый, с острыми скулами и пустыми холодными глазами. В руке у него блеснуло что-то короткое, металлическое. Егор не стал разбираться, что именно. Он шагнул вперёд, сокращая дистанцию, и, даже не целясь, наотмашь ударил пистолетом — плашмя, прикладом вперёд.

Девять миллиметров стали встретились с лобной костью.

Звук был другой — глубже, неприятнее. Что-то хрустнуло.

Второго отбросило назад, в подъезд. Он не упал — его откинуло, как тряпичную куклу. Тело ударилось о перила лестничной клетки и замерло, сползая вниз.

Егор сунул пистолет за пояс.

Выглянул в подъезд — быстро, одним движением глаз. Пусто.

Он наклонился, схватил второго за шкирку, втащил в квартиру и закрыл дверь.

Второй очнулся первым.

Застонал, дёрнулся, но не смог даже повернуться — руки были стянуты за спиной широкой полосой скотча, ноги примотаны к ножкам стула. Первый — лысый — лежал рядом на боку, тяжело дыша, истекая слюной из разбитого рта.

Они были в зале. Тусклый свет от окна падал на старый диван, на полированный стол, на два пистолета, аккуратно положенных на льняную салфетку. Чужие. Те, с которыми они пришли.

Егор сидел напротив на деревянном стуле, положив ногу на ногу. В руке — ничего. На поясе — тоже ничего. Он смотрел на них спокойно, как смотрит человек, который уже всё решил и теперь просто ждёт.

— Сейчас я сниму скотч, — сказал он негромко, почти буднично. — И мы спокойно поговорим. Моргни, если понял.

Второй — жилистый, с острыми скулами и разбитой переносицей — моргнул. Один раз. Медленно. В глазах не было страха. Была настороженность и расчёт.

Егор поднялся, подошёл к нему сзади. Взялся за край скотча, потянул — липкая лента отходила с противным шелестом.

И в тот момент, когда руки парня оказались свободны, он заорал:

— Да ты сука, знаешь, кто мы такие?!

Егор не двинулся с места. Не вздрогнул. Только вздохнул — коротко, как врач, которому пациент испортил весь приём. И намотал скотч обратно. Одним движением. А следом — сжал кулак и ударил.

В челюсть.

Чётко. Без замаха. Короткий, сухой удар — кость о кость. Голова парня мотнулась в сторону, глаза закатились, и он обмяк в стуле, заскрежетав зубами.

Егор развернулся ко второму.

Лысый смотрел на него снизу вверх, и в его широком бычьем лице не осталось ни капли той самоуверенности, с которой он влетал в дверь. Губа разбита, бровь рассечена, на лысине — ссадина от косяка.

Егор присел на корточки, взял его за подбородок, поднял лицо к себе.

— Моргни, если понял.

Лысый моргнул. Быстро. Несколько раз.

Егор снял скотч — аккуратно, не спеша, чтобы не дёргался. Отступил на шаг, сел обратно на стул. Сложил руки на груди.

— Кто такие? — спросил он ровно. — И зачем в гости пришли?

Лысый сглотнул. Посмотрел на напарника, который висел на стуле без сознания, потом на свои пистолеты на столе. Потом на Егора.

— Не губи, — сказал он хрипло, с придыханием. — По-братски прошу. Нам просто заплатили. Сказали —убрать. Мы не знали, кто ты. Мы вообще не в теме.

— Кто заплатил?

— Женщина. Инна. Лефинцева Инна. Она нанимала. Сказала — сделаете, и всё. Она нам аванс дала, хороший аванс. — Глаза у лысого забегали. — Хочешь, мы тебе его отдадим? Весь. И сверху добавим, сколько скажешь. Только не убивай. Мы больше не придём. Мы вообще уедем. Забудем. Клянусь.