Виктор Муравьёв – Голос из палаты (страница 3)

Наконец, он вышел на опушку. Перед ним раскинулась крошечная деревушка — всего несколько домиков, разбросанных по холму. Один ближе всех: старинная изба, бревенчатая, с покосившейся крышей, из которой торчала труба. Свет горел в окне — тёплый, но с каким-то странным оттенком, будто от керосиновой лампы. Вокруг — низкий заборчик из жердей, сарайчики с навесами, где угадывались очертания старых инструментов и поленниц. Ни машин, ни проводов, ни шума. Только тишина, густая, как сироп, и лёгкий ветер, шепчущий в листве.

Олег остановился у забора. "Кто здесь живёт? — подумал он. — И почему так тихо?" Вдали, в другом доме, мелькнул силуэт в окне — или показалось? Он сделал шаг вперёд, и под ногой хрустнула ветка. Свет в избе дрогнул.

Олег подошёл к калитке — старой, из жердей, потемневших от времени и дождей. Поднял руку, постучал по дереву костяшками. Звук утонул в ночной тишине, словно лес проглотил его. Постучал ещё раз, сильнее — опять ничего. Тогда он перешёл к забору, постучал по жердям — глухо, без отзыва. В доме свет горел, но никто не спешил.

Он достал телефон — батарея уже на двадцати процентах, — включил музыку. Выбрал первую попавшуюся песню, старую, громкую, с тяжёлым басом. Выкрутил громкость до предела. Поднял руку вверх, покачивая ею из стороны в сторону, как сигнальный фонарь. Музыка разнеслась по поляне — чужая, городская, резкая в этой глуши. Окно дрогнуло. Дверь избы скрипнула — медленно, протяжно, как будто кто-то нехотя её отпускал.

На пороге появилась бабушка. Маленькая, сухонькая, в тёмном платке и старом ватнике. Лицо её, сморщенное, как печёное яблоко, не выражало ни удивления, ни испуга. Она просто посмотрела на Олега, потом на его телефон, из которого всё ещё гремела музыка, и кивнула, словно ждала именно его.

Подошла к калитке быстрыми, шаркающими шажками, подняла крючок — ржавый, но послушный, — распахнула створку.

— Ой, мелок, — сказала она низким, прокуренным голосом, — что ж ты по ночам-то тут шаришься? Заходи скорее, зверьё всякое бродит. Волки, медведи, лешие всякие… А ты один, без огня, без собаки. Иди, иди, не стой.

Олег выключил музыку — тишина вернулась мгновенно, будто её и не было.

— Я не бездомный, бабушка, — поспешил сказать он, входя во двор. — Машина сломалась там, наверху, на дороге. Увидел огни, спустился. Хотел просто позвонить… эвакуатор вызвать, или такси…

Она уже вела его к крыльцу, не слушая до конца.

— Позвонить? — переспросила она и коротко рассмеялась, словно услышала детскую шутку. — Милок, связи-то у нас уж несколько дней как нету. Фидеры сгорели. Всё. Ни звонков, ни интернета, ни даже радио не ловит.

— Фидеры? — переспросил Олег, морща лоб.

Бабушка хмыкнула, открывая дверь.

— Эх, молодёжь… Образование нынче — одно название. Фидеры — это те вышки, что сигналы радио и телефонные раздают. Сгорели в грозу. Уже неделю, а то и больше. Электричество и то на одной молитве держится. В прошлом месяце две недели вообще не было. Так и живём, потихоньку.

Внутри пахло дымом, квашеной капустой и сушёными травами. Печь топилась — красный отсвет лежал на деревянных стенах. На столе уже стояла миска, ложка, краюха чёрного хлеба.

— Садись, — сказала бабушка. — До утра останешься. Утром мужики подойдут, глянут на твою машину. Рукастые, ещё с советских времён всё чинят — и трактора, и «Жигули», и эти ваши… иномарки. Разберутся.

Олег сел. Пахло вкусно, но он всё равно полез в карман.

— Спасибо вам огромное, правда. Это очень ценно… — Он достал кошелёк. — Я готов заплатить. Если дадите комнату, ночлег… сколько скажете.

Бабушка посмотрела на деньги так, будто он протянул ей горсть сухих листьев.

— Деньги? — Она засмеялась, уже теплее. — Да какие тут деньги, милок. Лучше борща похлебай. У меня от деда покойного самогон остался — хороший, чистый. И винишко своё, крыжовенное. А если баба самогон хлещет — с неё проку никакого. Так у нас заведено.

Она налила в миску борщ — густой, красный, с ложкой сметаны сверху. Поставила перед ним две стопочки — маленькие, гранёные. Налила из бутылки без этикетки. Олег выпил первую — самогон пошёл тяжело, горький, почти лекарственный, с привкусом трав и дыма. Вторая — чуть легче, но всё равно не алкоголь, а что-то древнее, лесное.

Бабушка села напротив, подперла щёку ладонью.

— Спина у меня ноет, милок. Не подсобишь? В погребе соленья стоят — огурцы, помидоры, грибочки. Достань, пожалуйста. Заодно и тебе на утро рассольчик будет.

Олег кивнул.

— Конечно.

Она подошла к люку в полу кухни — старому, с железным кольцом. Подняла. Оттуда потянуло холодом и сыростью. Бабушка протянула ему свечу в жестяном подсвечнике — пламя сразу заколыхалось, словно в погребе был сквозняк, хотя двери были закрыты.

— Держи. Там темно, как в могиле.

Олег поставил свечу на край люка — пламя в подсвечнике металось, будто кто-то дышал ему в лицо снизу. Он достал телефон, включил фонарик. Луч резанул по темноте, как нож по чёрному бархату. Лестница уходила вниз круто, ступени блестели от сырости, паутина висела клочьями, как седые волосы. Он посветил глубже — и там, в самом низу, где свет едва доставал, мелькнуло оно.

Лицо. Полуистлевшее, с провалившимися щеками и седой бородой, свисающей мокрыми прядями. Глаза — пустые ямы, рот растянут в беззвучном оскале. Оно дёрнулось в сторону, уходя от луча, как живое существо, которое ненавидит свет.

Олег метнулся назад, будто его ударило током. Нога соскользнула со ступеньки, он схватился за край люка, чтобы не упасть. В этот момент сверху раздался шорох — быстрый, близкий. Он обернулся.

Бабушка стояла прямо над ним. Её руки уже тянулись вперёд — не чтобы помочь, а чтобы толкнуть. Пальцы скрюченные, ногти чёрные, глаза вдруг стали такими же пустыми, как у того… внизу.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Олег перехватил её запястья — тонкие, холодные, как ветки зимой. Рывком развернул её к себе, не для удара, а просто чтобы увидеть лицо, понять, что происходит. Вопрос замер у него на губах.

Она потеряла равновесие. Ноги подкосились. Тело накренилось назад — и полетело вниз.

Грохот деревянной лестницы смешался с её криком — диким, нечеловеческим, рвущимся из горла, как из разорванного мешка. Она кувыркалась, ударяясь о ступени, пока не исчезла в темноте внизу.

Олег замер, держа телефон дрожащей рукой. Луч фонарика метнулся в погреб.

Там, в глубине, что-то двигалось. Старое, гниющее, с той же седой бородой. Оно схватило бабушку за ноги и потащило её в тьму — быстро, жадно, как паук утаскивает муху в нору. Её крик оборвался на высокой ноте, сменившись хрипом, потом — тишиной.

Олег захлопнул люк. Доски ударились с треском. Он бросился к кухонному гарнитуру — старому советскому комоду с резными дверцами, тяжёлому, как гроб. Налёг плечом, подтащил его, заскрипев половицами. Поставил прямо на люк. Ещё подвинул стол — чтобы наверняка. Дыхание рвалось из груди, сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу.

Он отступил назад. В голове крутилось одно: «Я её убил. Я только что убил старуху. Может, это всё почудилось. Может, она просто поскользнулась. А может…»

Он схватил бутылку самогона со стола. Открыл горлышко зубами. Запрокинул голову. Жидкость хлынула в горло — горькая, жгучая, как кислота. Глоток, второй, третий. Глаза заслезились. Желудок взбунтовался. Он согнулся пополам, отрыгнул, едва не вырвало прямо на пол. Сплюнул — густая слюна с привкусом спирта и ужаса. Вытер рот рукавом. Сел на пол, привалившись спиной к стене. В груди жгло — не от самогона, а от чего-то другого. От осознания. От того, что он натворил. От того, что, возможно, натворил ничего — просто увидел то, чего не должно быть.

Телефон. Он выдернул его из кармана. Открыл Telegram. Нашёл чат с Ариной. Пальцы дрожали, буквы прыгали.

«Арина, нужна помощь. Сломалась машина. В лесу. Какой-то дом. Тут что-то не так. Лови координаты»

Он нажал поделиться местоположением. Сообщение повисло. «Не доставлено».

Он смотрел на экран, пока не погас. Потом поднял взгляд.

Рядом есть другие дома. Бабушка говорила про мужиков — рукастых, которые чинят всё на свете. Значит, люди есть. Нужно бежать к ним. Рассказать. Или хотя бы спрятаться. Или хотя бы понять, что происходит.

Он вскочил. Выбежал из избы, не закрывая дверь. Ночь встретила его холодом и тишиной. Огоньки соседних домиков мерцали где-то внизу, через поле — минут десять быстрым шагом, если бежать — меньше. Он рванул вперёд. Ноги заплетались в траве. Упал, ободрал ладони. Встал. Побежал дальше. Обернулся — раз, другой.

И замер.

Дом, из которого он только что выбежал, больше не был тем, что он видел минуту назад.

Крыша провалилась в нескольких местах, стропила торчали, как сломанные кости. Окна — пустые глазницы без стёкол, заросшие паутиной и мхом. Стены покосились, брёвна почернели от гнили, местами осыпалась труха. Заборчик — те самые жерди — лежал поваленный, поросший бурьяном. Всё выглядело так, будто здесь не жили лет пятьдесят. Или сто. Заброшенная развалюха, которую лес медленно пожирает обратно в землю.

Но в одном окне — том самом, где горел свет, — всё ещё мерцал слабый огонёк. Как будто кто-то забыл погасить керосиновую лампу в доме, который умер давным-давно.

Олег почувствовал, как по спине пополз холод — не от ночи, а изнутри. Он развернулся и побежал быстрее. К другим огонькам. К тем, что ещё казались живыми.