Виктор Муравьёв – Голос из палаты (страница 4)

Но в голове уже стучало: а вдруг и они… такие же?

Олег бежал, не разбирая дороги, грудь разрывалась, ноги цеплялись за кочки и корни. Огоньки впереди становились ярче, ближе — и вдруг он понял, что это не окна домов.

Это были факелы.

Четыре или пять — точнее не сосчитать в темноте. Пламя плясало на ветру, отбрасывая длинные тени на поляну, окружённую редкими деревьями. В центре поляны стоял столб — грубый, обтёсанный, вкопанный в землю, как виселица из старых сказок. К нему была привязана женщина — молодая, в рваном платье, волосы растрёпаны, рот открыт в крике. Она выгибалась, дёргалась, верёвки врезались в кожу. Слова, которые она выкрикивала, были чужими — древними, гортанными, словно язык, который не слышали уже века. Но интонация… интонация резала по живому.

Вокруг столба стояли люди — мужчины и женщины, все в тёмной одежде, лица скрыты в тени капюшонов или просто в полумраке. Они не разговаривали. Только двигались медленно, по кругу, переставляя ноги в каком-то ритме, который Олег чувствовал даже на расстоянии — как биение сердца земли.

Он метнулся за ближайшее дерево, прижался спиной к стволу. Дыхание вырывалось короткими всхлипами. Сердце стучало так громко, что казалось — они услышат.

Один из них — высокий, с широкими плечами — шагнул вперёд. В руке факел. Он остановился напротив женщины, поднял руку — и швырнул факел вниз, под её ноги.

Сухие ветки, сложенные пирамидой у основания столба, вспыхнули мгновенно. Пламя лизнуло подол платья. Женщина закричала — уже не словами, а чистым, животным звуком боли и ярости. Но в этом крике Олег вдруг расслышал фразу — или ему показалось, что расслышал. Не на русском, не на каком-то знакомом языке, но смысл пробился сквозь кожу, как игла:

«Проклинаю вас… всех… до последнего дыхания…»

Интонация была страшнее любых слов. Это была не угроза — это был приговор, выжженный в воздухе.

Олег почувствовал, как ноги подкашиваются. Он хотел выскочить, крикнуть, вмешаться — рассказать, что он здесь случайно, что машина сломалась, что бабушка… что он не хотел… Но увидев, как пламя уже лижет ноги женщины, как она извивается, как остальные продолжают свой медленный танец, — он понял: это не место для разговоров. Это не люди, к которым можно подойти и сказать «помогите».

Это ритуал. Это то, от чего бегут даже в страшных снах.

Он развернулся и побежал обратно — через то же поле, через ту же опушку, через те же кусты и траву, что только что царапали ему ноги. Теперь они казались живыми, цепляющимися за него, как пальцы. Ветки хлестали по лицу, корни хватали за кроссовки. Он падал, вставал, бежал дальше. В голове крутилось одно: «Сатанисты. Или хуже. Или это вообще не люди».

Истерика накатывала волнами. Слёзы жгли глаза, дыхание превратилось в всхлипы. Он представлял, как они сейчас идут за ним — с факелами, с теми же пустыми глазами, как у того деда в погребе. Представлял, как они находят его машину, как открывают капот, как… Он не знал, что дальше, но ужас заполнял всё тело, как вода — тонущий корабль.

Наконец впереди замаячил силуэт Mercedes — чёрный, блестящий в лунном свете, чужой в этой глуши, как космический аппарат в средневековье. Олег подбежал, рванул дверь, ввалился внутрь, захлопнул. Руки тряслись так, что ключ не сразу попал в зажигание. Он нажал кнопку старта — мотор кашлянул, но не завёлся. Ошибки на панели всё ещё горели красным.

Он ударил по рулю кулаком — раз, другой. Потом просто уткнулся лбом в баранку и зарыдал — тихо, судорожно, как ребёнок, который заблудился и понял, что мама не придёт.

Вокруг — тишина. Только далёкий треск пламени где-то за полем. И ветер, который шептал в кронах: «Ты пришёл не туда».

Олег поднял голову. Фары были выключены, но луна светила достаточно, чтобы увидеть: дорога, по которой он спустился, уходила вверх, в темноту. Наверху — его мир. Машина. Телефон без связи. Арина, которая, может, уже беспокоится. А здесь, внизу…

Он не знал, что делать. Но знал одно: оставаться на месте — значит ждать, пока они придут.

Он вытер лицо рукавом. Вдохнул глубоко. И повернул ключ ещё раз.

Аккумулятор, истощённый часами попыток и работой фар, отдал последнее. Чёрный лак кузова, ещё недавно отталкивавший городскую пыль, теперь был лишь немой ловушкой, вмерзшей в края этой лесной тропы. Сидеть в ней, под прицелом ночи и воспоминаний о пляшущих факелах, было невыносимо. Это был страх не перед тварями извне, а перед удушающим параличом собственного бессилия.

Олег выскочил наружу и рванул назад, туда, откуда приехал. Его тело, накачанное адреналином, первое время летело по асфальту, почти не касаясь земли. Разум цеплялся за простейший план: дойти до первой крупной трассы. Поймать попутку. Уехать. Вернуться в мир, где поломка — это вызов эвакуатору, а не предлог для падения в бездну. Но через десяток минут лёгкие, привыкшие к кондиционированному воздуху кабинетов и салонов, вспомнили про кислородное голодание. В боку заныло, затем вонзилось остро, как нож. Он сбавил шаг, согнувшись, и остановка стала невыносимой. И тогда пришло осознание, холодное и тяжёлое: сюда он ехал на своей стальной ласточке больше часа. Пешком это — дни. А за всё своё стремительное путешествие он не встретил ни одной фары в ночи. Ничьих.

Тем не менее, он продолжал идти. Каждый шаг был молитвой, обращённой в никуда, актом веры в то, что законы физики и логики всё ещё существуют где-то за поворотом. И дорога, словно подчиняясь отчаянному желанию, вывела его к чему-то знакомому. К мосту.

Тот самый мост. Он запомнил его: неказистую металлическую конструкцию, поржавевшую до цвета старой крови, с едва различимыми рельефами гербов — свидетелями эпохи, от которой остались лишь эти призрачные оттиски. Деревянный настил, по которому он проехал всего несколько часов назад, теперь в лунном свете казался не просто гнилым, а прогнившим насквозь, чёрным и ненадёжным, как лёд над омутом. Тогда он лишь отметил про себя небрежность — почему нет предупреждающего знака? Теперь же это отсутствие знака обрело иной смысл: предупреждать здесь было некому. И незачем.

Олег тяжело выдохнул. Воздух свистел в горле. Вся его сущность, каждый инстинкт самосохранения, восстали против одной мысли — ступить на эту скрипучую, проваливающуюся под собственным весом конструкцию. Это был не страх высоты или обрушения. Это было глубинное, почти животное отвращение, будто мост вёл не через речку Утопку, а через некую границу, за которую нельзя было возвращаться. Что-то там, на той стороне, изменилось. Или ждало.

Он развернулся с чувством, будто отрывает от земли не ноги, а корни страха, вросшие в землю. Пошёл обратно, мимо своего безжизненного Mercedes — теперь уже не убежища, а дорогого надгробия. Лес по обе стороны дороги сгущался в непроглядную чёрную массу. Луна, бледная повелительница ночи, отбрасывала его тень на асфальт — одинокую, вытянутую, беспомощную. Он шёл, глядя на эту тень, потому что смотреть по сторонам становилось всё страшнее.

И когда ноги уже готовы были подкоситься от усталости, а рассвет лишь намечал бледную полоску на востоке, он увидел знак. Простой, ржавый знак «Остановка». А под ним — будка. Не современный стеклянный павильон, а сруб из грубого, почерневшего от времени бруса, с крошечным окошком, похожим на бойницу. Такое ощущение, что её сложили здесь ещё до войны, может, даже до революции, и с тех пор только ветер и время наводили в ней свой порядок. Олег замедлил шаг. Мысль о том, что остановки никогда не строили из такого матёрелого леса, мелькнула и угасла, задавленная простой физической потребностью.

Он подошёл, толкнул скрипучую дверь. Внутри пахло сухой гнилью, пылью и холодной печкой. Было пусто. Две узкие лавки вдоль стен. Он опустился на одну из них, и кости с облегчением заныли. Сел, упёршись локтями в колени, уткнув лицо в ладони. Снаружи мир медленно серел. Ночь отступала, унося с собой самых явных призраков, но оставляя послевкусие — тяжёлое, металлическое, как вкус страха на языке. Рассвет подступал, не суля утешения, лишь смену декораций. А он сидел на древней лавке в немыслимом месте и думал. Думал о бабушке в погребе. О женщине у столба. О своих кроссовках на гнилом настиле моста. И о том, что дорога, кажется, приводит только туда, откуда бежать уже некуда.

Глава 2. Тени рассвета

Олег просидел в той деревянной будке до тех пор, пока ноги не онемели окончательно, а спина не превратилась в одну сплошную ноющую полосу. За окошком медленно светлело, но автобус так и не появился. Ни рейсового, ни случайного грузовика, ни даже мотоцикла. Только ветер гонял по асфальту сухие листья да где-то вдалеке каркала ворона — одиноко, как напоминание, что он здесь не один, но и не с кем-то живым.

Он встал. Колени хрустнули. В горле пересохло так, будто проглотил горсть песка. Вода кончилась ещё ночью — последнюю глотку он сделал, когда сидел в машине, запивая остатки арбуза. Теперь в голове крутилась только одна мысль: «Если здесь стоит остановка, значит, когда-то сюда кто-то ездил. Значит, где-то дальше есть люди. Нормальные люди. Городок, деревня побольше, заправка хотя бы». Обратно к машине возвращаться смысла не было — она стояла мёртвая, как памятник собственной глупости. Идти пешком триста километров в обратную сторону без еды и воды — это смерть через пару дней, медленная и унизительная.