Виктор Муравьёв – Голос из палаты (страница 5)

Он вышел на дорогу. Утро было серым, небо затянуло тяжёлыми тучами, воздух пах дождём и мокрой хвоей. Олег поправил воротник пиджака — дорогой кашемир уже покрылся пятнами грязи и росы — и пошёл вперёд, туда, куда вела эта чёртова дорога. Шаг за шагом. Каждый казался тяжелее предыдущего.

Через час или два — время уже плыло — справа, метрах в ста от обочины, он увидел колодец. Старый, деревянный сруб, покосившийся, с прогнившей крышей-шатром. Над ним висело ржавое ведро на цепи, дырявое, как решето. Олег замер. Пить хотелось так, что в глазах темнело. Он спустился по склону — трава была мокрой, скользкой, ноги разъезжались. Подошёл. Заглянул внутрь. Вода стояла низко, чёрная, с радужными разводами мазута. На поверхности плавали листья, паутина и что-то похожее на дохлую мышь. Ведро, когда он его подёргал, звякнуло пусто — цепь была короткой, до воды не доставала.

Он выругался тихо, почти шёпотом. Поднял голову — небо уже не просто серое, а почти чёрное. Дождь вот-вот начнётся. Олег развернулся и полез обратно на дорогу, цепляясь за траву руками. Колени дрожали. Тело ныло, как после десятичасового марафона без подготовки.

Когда он снова оказался на асфальте, уже смеркалось. Часы на руке показывали без двадцати восемь вечера. Целый день — и ничего. Ни машины, ни человека, ни даже собаки. Только лес, дорога и он сам, всё более похожий на привидение в дорогом костюме.

Он поднял взгляд — и замер.

На обочине, метрах в тридцати впереди, стояла девушка.

Мгновение назад там никого не было. Просто пустая дорога. А теперь — она. Высокая, худощавая, в длинном тёмном платье, волосы распущены, ветер шевелит их, как водоросли. Стоит спиной к нему, смотрит куда-то вдаль.

Олег моргнул. Сердце стукнуло так сильно, что показалось — сейчас выскочит. Он ускорил шаг, почти побежал. «Эй! — хотел крикнуть, но голос сел. — Эй, подождите!»

В этот момент из-за поворота вынырнули фары. Две пары, низко, близко к земле — легковая машина. Свет залил девушку, высветил её силуэт. Она медленно повернула голову в сторону приближающихся огней.

Олег увидел её лицо.

Половины не было. Правая щека отсутствовала — там зияла дыра, сквозь которую виднелись зубы, кости челюсти, обрывки высохшей плоти. Глазница пустая, чёрная, как провал в никуда. Левая сторона лица была почти нормальной — бледной, молодой, даже красивой, — но эта красота делала ужас ещё страшнее.

Он рухнул в кусты у обочины, вдавливая себя в мокрую землю. Рукой зажал рот, чтобы не закричать. Машина приближалась. Девушка повернулась к ней всем телом, подняла руку — обычный, почти будничный жест, как будто ловила попутку. Машина притормозила. Дверь открылась. Она что-то сказала — слов Олег не расслышал, только низкий, гортанный звук, похожий на шорох сухих листьев. Потом села внутрь. Дверь захлопнулась. Машина поехала дальше, красные огни растворились в темноте.

Олег сидел в кустах, дрожа. Дождь начался — сначала мелкий, потом сильнее. Вода стекала по лицу, смешиваясь со слезами, которых он даже не заметил.

«Это галлюцинация, — твердил он себе, вылезая на дорогу. — Молоко. Арбуз. Самогон. Что-то в этом было не то. Отравление. Делирий. Сейчас пройдёт».

Он шёл дальше. Ноги заплетались. Часы показывали уже первый час ночи. Дождь лил не переставая, одежда промокла насквозь, ботинки хлюпали. В голове крутились обрывки мыслей:

«Может, это всё сон. Может, я до сих пор в машине, сплю на обочине. Может, Арина сейчас позвонит, и я проснусь».

Фары.

Он увидел их издалека — две точки, приближающиеся. Олег сорвался с места, побежал навстречу, махая руками, крича во всё горло:

— Стой! Стойте! Помогите! Я здесь!

Машина приближалась быстро. Красный кузов, зелёный капот — странное сочетание, будто кто-то перекрасил её кое-как. Олег прыгнул в сторону, когда она почти врезалась в него. Водитель даже не притормозил. Не посмотрел. Просто пролетел мимо, как будто Олега там не было. Как будто он был прозрачным.

Олег упал на колени. Дождь хлестал по спине. Он зарычал — не от боли, а от бессилия.

Потом встал. И пошёл дальше.

К утру он уже не шёл — переставлял ноги механически, как сломанный механизм. Дождь кончился, небо посветлело, но солнце так и не показалось. Лес расступился. Впереди, в низине, показались крыши.

Посёлок.

Маленький, серый, как будто выцветший. Несколько десятков домов, покосившихся заборов, антенн на крышах. Дым из труб. Собака залаяла где-то вдалеке. Олег остановился на въезде. Ноги отказывались делать последний шаг.

Он смотрел на эти дома — обычные, живые, с бельём на верёвках, с велосипедами у калиток — и не верил. После всего, что было ночью, это выглядело слишком… нормальным.

Он сделал шаг. Ещё один.

И вошёл в посёлок.

Где-то в глубине улицы скрипнула калитка. Кто-то вышел на крыльцо — пожилой мужчина в телогрейке, с папиросой в зубах. Посмотрел на Олега — мокрого, грязного, в порванном костюме — и молча кивнул, словно таких, как он, здесь видели не впервые.

Олег открыл рот, чтобы спросить: «Где я? Что это за место? Есть ли здесь связь? Можно ли вызвать эвакуатор?»

— Помогите… — хрипло начал Олег, и голос, сорванный ночным криком, оборвался. Он сглотнул. — Можно… позвонить? Связи нет…

Он инстинктивно потянулся к карману, достал iPhone. Экран был чёрным, мёртвым. Последние проценты батареи сожрала попытка записать голосовое сообщение Арине в лесу, которое так и не ушло.

Дед сплюнул, притоптал окурок.

— Фёдор Михайлович. Звонить — без проблем. Только связь у нас… своя. — Он кивнул куда-то в сторону леса за домами. — У лесничего. К нему.

Олег почувствовал, как по спине пробежал холод, несмотря на промокшую насквозь одежду. Он был голоден, измучен, и каждая мышца ныла от усталости.

— Можно… попить? И… обсохнуть?

Фёдор Михайлович молча кивнул, отворил скрипучую дверь. Внутри пахло печным теплом, варёной картошкой и старым деревом. Скромно, бедно, но чисто.

— Шмотки-то скидывай, — буркнул хозяин. — На печку повесить, просохнут. А я тебе треники дам, с тельняшкой. Не брезгуй.

Минут через десять Олег, закутанный в поношенные, но сухие и чистые штаны и тельняшку, сидел за столом. Печь благодушно потрескивала. Фёдор поставил между ними гранёный стакан, налил из бутылки без этикетки прозрачной, маслянистой жидкости.

— Местность у вас… странная, — осторожно начал Олег, обжигая губы первым глотком. Самогон ударил в голову, согревая изнутри и делая мир чуть более податливым. — Я такого за сутки насмотрелся…

— Местность как местность, — флегматично ответил Фёдор, прихлёбывая из своей стопки. — Лес, болота, небо. Как везде.

— А вы… всю жизнь тут? — спросил Олег.

Фёдор задумался, поглаживая щетину.

— Да какой всю жизнь?.. — Он отпил, закусил солёным огурцом с блюдечка. — Приехал на практику, по распределению. Трактористом. Бац — вышел из запоя, а прошло-то пять лет. С девочкой местной… подружился. Вот и остался. А она потом в райцентр свалила. Так и живу.

Логика повествования требовала продолжения. Олег вернулся к главному.

— А почему связь только у лесника? Век-то цифровой.

Фёдор хмыкнул.

— У нас тут, милок, со связью всегда туго было. Свет и то лет десять как нормально провели, да и тот моргает, как ему вздумается. А лесник… Прокофий Юдович. Скотиняка ещё тот, грубый. Но шкурки звериные приносит, зайчину, дичинку. Прок с него есть. А связь… — Он сделал многозначительную паузу. — У него спутник. Да.

Самогон развязал язык. Олег, приглушив вторую стопку и с наслаждением хрустнув огурцом, начал рассказывать. Сбивчиво, с паузами, выдавливая из себя кошмар последних часов: как навигатор завёл не туда, как машина встала насмерть, как он пошёл назад, а потом вперёд, увидел ту девку с отсутствующей половиной лица, севшую в машину. Как потом был тот дом с бабкой, которая едва не столкнула его в погреб к чему-то… нечеловеческому. И как дом этот на глазах превратился в столетнюю развалину.

Фёдор слушал, не перебивая. Когда Олег закончил, он молча встал, подошёл к старому шкафу, достал оттуда пожелтевшую, потрёпанную на сгибах карту района. Развернул её на столе, смахнул рюмки.

— Ну, смотри, — его заскорузлый палец лег на бумагу. — Мы вот тут. Дорога — здесь. А про домики ты говоришь… — Палец пополз вверх, к краю карты, где лес сливался в сплошную зелёную массу. — Тут только одно место такое есть.

Олег наклонился. Место было отмечено едва заметным крестиком, не подписанным.

— Заброшенных домов у нас в посёлке и так хватает, — тяжело вздохнул Фёдор. — А вот на этом месте… Там староверы когда-то жили. Давно. Ещё до меня. Говорят, капище у них там было. Место проклятое. Лешие бродят, нечисть. Местные туда не суются. Слышали только, что по ночам огни бывают да крики.

Олег, уже изрядно поддатый, нервно рассмеялся. Голос звучал фальшиво даже в его собственных ушах.

— Ну, хватит уже пугать! Думаю, это у меня от стресса галлюцинации были. А ты просто подыгрываешь, страшилки рассказываешь. Капища, лешие… — Он махнул рукой, пытаясь отмахнуться и от страха, и от правды, которая проступала сквозь самогонный туман.

Фёдор молча посмотрел на него, без обиды, но как-то отстранённо. Словно смотрел на человека, который сам себе роет яму.

— Ну, как знаешь, — просто сказал он и аккуратно свернул карту. — Одёха-то твоя, поди, просохла уже.