Виктор Муравьёв – Анатомия пустоты (страница 3)

Первой пришла мысль о соседях. Старая тётка Марфа из 45-й, которая всегда угощала его пирожками. Он постучал. Дверь открыла её дочь, хмурая женщина в халате.

– Марфа Степановна? – спросил Виталий.

– Мама в больнице, инсульт, – отрезала женщина. – А вам чего?

Он что-то пробормотал про то, что он сын Сычёвых, с соседней площадки.

Женщина равнодушно кивнула.

– А. Ну, здравствуйте.

И закрыла дверь.

Потом он вспомнил об однокласснике, Женьке, с которым когда-то делал модель ракеты. Нашёл его дом, позвонил в домофон. Вышла Женькина мать, постаревшая, в бигудях.

– Сычёв? Боже, Сычёв! – глаза её округлились не от радости, а от тревожного любопытства. – Ты… откуда? Говорили, отец твой… ну… а ты в армии был?

– Дембельнулся, – сказал Виталий. – Можно к вам… переночевать? Пару дней, пока…

Женщина засуетилась, но в её суете была паника.

– Ой, родной, ты знаешь, у нас Женька с семьёй, внук маленький, кроватка в коридоре… тесно, как сельдям в бочке. Может, в общежитие? Или к родственникам?

– Понятно, – сказал Виталий. – Извините.

– Да ты не обижайся! – крикнула она ему вдогонку, но дверь уже захлопнулась.

Было ощущение, что город, который он знал, рассыпался пеплом. Люди за своими дверями стали островами, обороняющими своё хрупкое благополучие от чужаков, пахнущих бедой. Он дошёл до университета, постоял у главного здания. Студенты выходили, смеялись. Он был для них древним артефактом, ветераном непонятной, уже никому не нужной войны. Идти в деканат, просить помощи? Он представил усталые лица администраторов, бюрократическую волокиту, и содрогнулся. Нет сил.

Вечер застал его на холодной скамейке в сквере. Деньги в кармане таяли. Вещмешок оттягивал плечо. Он вытащил из внутреннего кармана гимнастёрки потёртый бумажный квадратик – обрывок газеты «Красная Звезда» с каракулями. Адрес в Казани. И слова, сказанные хриплым голосом в дыму папиросы: «Обязательно. Слово.»

Это было не решение. Решений не осталось. Это было падение в последнюю возможную точку опоры. На удачу. На авантюру. Он пошёл на вокзал, купил билет на ближайший поезд до Казани.

Билет был на плацкарт, на ночной поезд. Деньги кончились почти полностью, в кармане остались мелочь и тот самый бумажный клочок с адресом.

Он забился на верхнюю полку, свернулся калачиком лицом к стене и слушал, как поезд набирает ход. Стёкла дребезжали в такт стуку колёс. Запах – табак, потные портянки, яблоки и металл. Голоса. Много голосов, говорящих о дефиците, о кооперативах, о фарцовщиках. Язык был уже немного другим, более циничным и резким, чем тот, что он помнил два года назад.

Он дремал, когда его разбудил громкий хохот и грохот из тамбура. Потом крик, женский, испуганный. Дремота как рукой сняло. Тело само напряглось, мышцы вспомнили армейскую муштру. В голове зазудела навязчивая, уставная мысль: Не положено. Беспорядок недопустим. Надо пресечь.

Он сполз с полки и пошёл на звук.

В тамбуре, заваленном рюкзаками и канистрами, стояли трое. Мужики в расстёгнутых куртках, лица красные, возбуждённые. Один, самый крупный, в спортивном костюме «Адидас», теснил к стенке проводницу, молоденькую девушку, которая пыталась вырвать у него из рук пустую бутылку из-под портвейна.

– Отдай, тебе говорят! В уборную выкинуть!

– Да я сам, родная! Сам! Я культурный человек! – орал мужик, явно пьяный и игривый. Его товарищи хохотали.

– Вы уже всю воду разлили! Пассажиры жалуются!

– Какая вода? Это целебная влага! С лужковского винзавода!

Виталий остановился в дверях. Он видел, что драки нет. Есть пьяный дебош, хамство и беспомощность проводницы. Его армейское естество требовало навести порядок. Он шагнул вперёд.

– Прекратите безобразие, – сказал он глухо, но твёрдо. Голос прозвучал неестественно громко в замкнутом пространстве.

Мужик в «Адидасе» обернулся, удивлённо поднял брови.

– Опа! Народный контролёр объявился! Ты чё, прапор?

– Отдайте бутылку проводнику и разойдитесь по вагонам, – продолжил Виталий, ощущая, как фразы из устава вылезают сами собой. – Вы мешаете пассажирам и персоналу поезда.

Наступила секундная тишина. Потом троица взорвалась новым хохотом.

– Ты слышал, Санёк? Персоналу поезда мешаем! А ты, дружок, с какого раёна будешь? Из стройбата, что ли?

Проводница, воспользовавшись моментом, выхватила бутылку и юркнула в вагон. Но мужиков это уже не волновало. Они обступили Виталия. От них пахло перегаром, потом и дешёвым одеколоном.

– Он, я смотрю, за советскую мораль переживает, – сказал второй, постарше, с умными, хитрыми глазами. – Правильно. Мы тоже за. Мы просто с рыбалки, с Волги. Отдохнули культурно. А он нам – «безобразие». Это оскорбление, считай.

– Я ничего не оскорблял, – сказал Виталий, чувствуя, как почва уходит из-под ног. – Я сказал прекратить шум.

– Ага, шум! – подхватил первый. – А сам как орёт? На весь вагон! Милицию, что ли, хочешь? Давай, зови! Мы как раз с ними поговорим! Нас трое, мы свидетели. Ты на нас первый напал. А мы скромные туристы.

Именно в этот момент за спиной у Виталия щёлкнула дверь. В тамбур вошли двое. Не проводники. В штатском, но со взглядами, которые не спутаешь. Один – коренастый, с проседью, другой – молодой, с каменным лицом.

– Здесь что за митинг? – спросил старший, не повышая голоса. Взгляд скользнул по пьяной троице, остановился на Виталии в солдатской шинели.

Всё произошло молниеносно. Тот самый «Санёк» в «Адидасе» мгновенно перестроил лицо в маску оскорблённой невинности.

– Товарищ милиционер! Слава богу! Этот дембель тут нам угрожает! Буйный совсем! Мы культурно отдыхали, а он – давай орать, скандалить, за волосы чуть не подрался!

– Врёшь, – тупо выдавил Виталий. – Они бутылкой…

– Какой бутылкой? – перебил хитрый, старший из компании. – Какая бутылка? Ты что, товарищ милиционер, он же пьяный, нюхните! Мы свидетели. Мы – бригадир с завода «Красный Октябрь» и двое его подчинённых. В командировку едем. А этот… неизвестно кто.

Логика следовала кривой, но железной формуле тех лет: пьяный дембель против трезвых, занятых делом трудяг. У троицы были документы, слаженная история и уверенность. У Виталия – шинель, пустой взгляд и неумение быстро врать.

Милиционеры слушали недолго. Молодой грубо взял Виталия под локоть.

– Пойдём-ка, воин. Разберёмся. Документы.

Его повели через несколько вагонов в служебное купе. Троица «туристов» осталась в тамбуре, тут же затеяв тихую, деловую беседу с оставшимся операми. Виталия усадили на табурет. Старший, не глядя, пролистал его военный билет, спросил, куда едет, зачем.

– К другу. В Казань. Устроиться.

– А скандалить зачем устроил? Армия дисциплине не научила?

– Я не скандалил. Они шумели, я сделал замечание.

– По словам свидетелей, ты кричал и замахивался. Они мирно ехали.

Виталий замолчал. Опыт армии и жизни вообще подсказывал: оправдываться бесполезно. Система уже сделала выбор. Пьяные, но «социально близкие» работяги против одинокого, проблемного дембеля. Он молчал, глядя в пол.

– Ладно, – вздохнул старший, шлёпая военный билет по столу. – Драки не было, пострадавших нет. Но нарушение общественного порядка… – Он посмотрел на Виталия. – Выписывать тебе протокол – себе дороже. Поезд через час на твоей станции. Сделаем вид, что ничего не было. И ты – тоже. Понял?

Это не была справедливость. Это была сделка. Чтобы не портить отчётность. Виталий кивнул.

– Понял.

Его выпустили. Он прошёл обратно мимо того тамбура. Троицы уже не было. На полу валялась только смятая пачка «Явы» и лужица. Он вернулся на свою полку, лёг, уткнувшись лицом в потрёпанный бушлат. Не из унижения. Из глубочайшей, окончательной усталости. Мир был не просто враждебен. Он был кривым. И в нём не было места прямым солдатским правилам.

Утром поезд подошёл к Казани. Город встретил его низким небом, смесью запахов с хлебозавода и нефтеперегонки. Виталий вышел на перрон, ощущая полную потерянность. Адрес на бумажке был где-то далеко, в районе, называемом «Дербышки».

Он подошёл к веренице такси – в основном, «Жигули» и потрёпанные «Волги». Водитель, мужчина в кепке, высунулся из окна:

– Куда?

Виталий показал бумажку. Водитель покрутил её в руках.

– Это, брат, почти за город. Километров двадцать. Тебе дорого будет.

– Сколько?

Водитель прикинул. Цены уже были не советские, а дикие, рыночные.

– Триста рублей.

Для Виталия, у которого в кармане после билета оставалось меньше ста, это было абсурдной суммой. Полмесяца солдатского жалования.