Виктор Муравьёв – Анатомия пустоты (страница 4)

– Нет, – сказал он. – Не поеду.

Он пошёл к автобусной остановке, сверяясь с бумажкой и спрашивая дорогу у прохожих. Ему показали на синий «Икарус», который уходил в ту сторону. Это стоило тридцать копеек.

Два часа в душном, набитом людьми автобусе, пересадка, ещё один автобус. Он ехал, глядя в запотевшее стекло на промзону, частный сектор, бесконечные заборы. Он ехал на самый край света, по последнему адресу в своей жизни.

Автобус трясло на колдобинах. Виталий, прижавшись лбом к холодному стеклу, почти дремал, убаюканный гулом двигателя и собственной пустотой. Его мысли были вязкими, как мазут: Доедет… постучится… а если не откроют? А если адрес неверный?..

– Эй, солдат! – резкий окрик водителя прорезал шум. – Тебе на «Молодёжной», что ли? Вон она, твоя остановка!

Виталий вздрогнул, вскочил. За окном проплывали панельные девятиэтажки, одинаковые, как зубья громадной расчёски. Он пробормотал «спасибо» и, пошатываясь, стал пробираться к выходу. Двери с пневматическим шипением распахнулись, выпустив его в серый, продуваемый всеми ветрами мир спального района.

Он постоял, оглядываясь. Перекрёсток, ларёк «Союзпечати» с облезлой вывеской, скверик с покосившимися качелями. Нужен был дом пять, корпус три. Он увидел группу школьников, лет по тринадцать, куривших у подъезда. Они разом замолчали, уставившись на него – на чужака в солдатской шинели и с вещмешком.

– Ребят, не подскажете, где тут дом пять, корпус третий? – спросил Виталий, стараясь, чтобы голос не звучал сломленным.

Мальчишки переглянулись. Один, самый бойкий, с хитринкой в глазах, ткнул пальцем вглубь двора.

– Туда. Через два двора. Серый, с разбитыми окнами на первом этаже. Не пропустишь.

Виталий кивнул и пошёл в указанном направлении. Дворы были лабиринтами из одинаковых коробок, гаражей и чахлых деревьев. Он углубился в арку между домами – короткий, тёмный проход, ведущий в следующий двор. В голове крутились обрывки фраз, которые он скажет Кожаю: «Привет, братан. Вызволи, как обещал…»

Он не услышал шагов сзади. Только резкое движение тени, и чудовищный удар обрушился на затылок.

Это не было похоже на драку. Не было ни криков, ни угроз. Молчаливая, отлаженная жестокость. Удар был тупым и тяжёлым – не кулак, что-то вроде свинчаткой или кастетом. Свет в глазах взорвался и погас. Он рухнул на колени, потом на бок. Кто-то быстро, профессионально обшарил карманы шинели и гимнастёрки, вытащил клочок бумаги с адресом, смял и отшвырнул. Деньги – те жалкие крохи, что оставались, – исчезли в мгновение ока. Потом сильные руки стащили с него сапоги. Он попытался сгруппироваться, но второй удар, уже в висок, добил последние проблески сознания. Он не видел лиц. Мелькнули только потрёпанные кроссовки и низ брюк-«варенок».

Очнулся он от холода. Лёжа лицом в луже, пахнущей бензином и мочой. В голове гудело, в затылке и виске пульсировала тупая, разлитая боль. Он сел, с трудом фокусируя взгляд. Вещмешок исчез. На ногах не было сапог, только грязные, промокшие портянки. Он ощупал карманы – пусто. Даже бумажки с адресом не было.

Он поднялся, пошатываясь. Какие-то бабушки у подъезда смотрели на него с откровенным страхом и отвращением, тут же отводя глаза. Он был теперь не солдатом, а бомжом, пьяницей, от которого шарахаются.

Дом пять, корпус три.

Адрес врезался в память. Он поплёкся дальше, спотыкаясь босыми ногами о щебень и стёкла. Нашёл нужный подъезд. Дверь была приоткрыта. Он поднялся на третий этаж, сверяясь с еле видными цифрами на стене. Квартира 34. За дверью слышалась музыка – что-то бодрое, советская эстрада. Смех. Гул голосов. Пахло жареным мясом и пирогами – запах праздника, которого для него не существовало.

Он собрал последние силы и постучал. Сначала тихо, потом громче.

Музыка притихла. За дверью послышались шаги.

– Кого там несёт? – крикнул веселый, уже подгулявший голос. Дверь распахнулась.

В проёме стоял Кожай. Тот самый, но другой: в новой клетчатой рубахе, с бокалом в руке, лицо раскрасневшееся, довольное. За его спиной мелькали другие лица, накрытый стол.

Кожай уставился на Виталия. Его глаза, сначала весёлые, сузились, пытаясь понять, что за диковинный спектакль перед ним. Виталий стоял, прислонившись к косяку, босой, в грязной, расстёгнутой шинели на рваной гимнастёрке. На виске у него наливался синий кровоподтёк.

Молчание длилось секунду, две. Потом лицо Кожая расплылось в широкой, неверящей ухмылке.

– Виталь?! Да ты чего, братан?! – он закатился хохотом, обернувшись к гостям. – Гляньте, народ, кто пожаловал! Мой армейский щирота! Видать, так отжег по дороге, что сапоги про…

Смех прокатился по комнате. Кто-то крикнул: «Заходи, герой, разувайся!»

– Ну ты даёшь, – Кожай шагнул вперёд, хлопая Виталия по плечу, но тот от шатания едва не упал. Только теперь Кожай присмотрелся ближе: не пьяные, а пустые глаза, ссадина, реальная грязь. Ухмылка сползла с его лица, сменилась настороженностью.

– Ты… это… серьёзно что ли? Где твои вещи-то? Тебя… что, обули?

Виталий попытался что-то сказать, но из горла вырвался только хрип. Он показал рукой назад, в сторону тёмного двора, и медленно, как подкошенный, сполз по стене на пол прямо на пороге праздничной квартиры.

Сознание возвращалось медленно, сквозь вату и гудение в висках. Сначала Виталий почувствовал боль – тупую, разлитую по всей голове. Потом услышал музыку. Пронзительный, слезливый синтезатор и юношеский фальцет, выводивший: «Белые розы, белые розы, беззащитны шипы…». Ласковый май.

Он лежал на чьей-то койке, накинутом поверх одеяле. В небольшой комнате, явно Кожаевой, было накурено и шумно. За столом, уставленным пустыми бутылками «Столичной», тарелками с огрызками и селёдочными головами, сидело человек пять. Сам Кожай, уже изрядно покрасневший, какой-то его друг с усами, и две девушки. Одна – яркая, с начёсом, вторая – попроще, с умным, внимательным взглядом.

– О, красавец очнулся! – гаркнул Кожай, заметив движение. – Давай-давай, присоединяйся! Лиза, налей ему, лечащую!

Девушка с умными глазами – Лиза – молча налила в гранёный стакан дешурманской водки и протянула Виталию. Он сел, выпил залпом. Жгучая волна согрела изнутри, боль в голове отступила, сменившись густым, пьяным теплом. Ему наложили в тарелку холодной картошки с селёдкой. Он ел, слушая обрывки разговоров.

Говорили о том, что всё дорожает, что на заводе задержали зарплату, что скоро, наверное, всё рухнет. Говорили зло, но с привычной усталостью. Потом Кожай снова повернулся к Виталию:

– Ну, рассказывай, армейское привидение. Как до такого состояния докатился? Москва-матушка не приняла?

И Виталий, поддавленный водкой, усталостью и странным чувством безопасности среди этих незнакомых людей, начал говорить. Не подробно, а обрывочно. Про то, что дома – чужие люди с ордером. Про тётку, у которой инсульт. Про одноклассника с семьёй в коридоре. Про поезд и милицию, которая встала на сторону пьяных дебоширов.

– В общем, припёрся как последнее дерьмо, – хрипло закончил он, наливая себе ещё. – Без сапог. Как будто меня сама жизнь до нитки обобрала. Дочиста.

В комнате на минуту стало неловко тихо. Музыка сменилась на другую, такую же тоскливую.

– Ой, да ну, брось, – вдруг сказала Лиза, та самая, что наливала. Голос у неё был спокойный, книжный. – Не надо про дерьмо. Ты же историк, говоришь? Значит, мозги есть. Времена сейчас, конечно, смутные. Прям как в шестнадцатом веке.

– В шестнадцатом хоть монетки на глаза покойнику клали, а сейчас и на это жалко, – с горькой усмешкой сказал усатый друг.

Лиза оживилась.

– О, кстати про монетки! У меня как раз недавно бабушка одну семейную реликвию откопала. Тоже, кстати, с приветом из шестнадцатого века.

Все посмотрели на неё с интересом. Она полезла в сумку, висевшую на спинке стула, и вытащила небольшую, тёмную, потёртую деревянную шкатулку.

– Бабка у меня, – таинственно начала Лиза, – полжизни в краеведческом музее реставратором проработала. В семьдесят каком-то году, говорит, реставрировала экспонаты из клада – монеты времён Ивана Грозного, с поморских земель. Ну и… одну штучку, говорит, «на сохранение» взяла. Совесть, видите ли, замучила под старость, отдала мне. Говорит, выбрось, мол, или отнеси обратно, грех.

Она открыла крышку. На выцветшем бархате лежали две монеты. Не круглые, а словно слегка деформированные, отлитые из тёмного, почти чёрного сплава. Чеканка грубая, стёршаяся: на одной угадывалось нечто вроде личины, на другой – знак, похожий на сломанный луч или кость.

– Ну и ну, – присвистнул Кожай. – Музейный экспонат. Теперь ты, Лизка, вор в законе.

– Да брось ты, – отмахнулась Лиза, но взяла одну монету, повертела в пальцах. – Бабка говорила, это не просто монеты. Их, по найденным летописям, в Поморье на глаза умершим клали. Не пятаки, конечно, а вот такие вот, специальные. Считалось, что они… как бы это… взгляд удерживают. Чтобы покойник в мир живых не смотрел. Границу такую ставили.

Все затихли, разглядывая древности. Знание это, архаичное и мрачное, висело в воздухе, смешиваясь с сигаретным дымом. Виталий смотрел на монету в её руках. «На глаза умершим. Чтобы не смотрел». У его отца были закрыты глаза в гробу? Он не помнил. Он помнил только, как свет в них гас.

Виталий, уже изрядно пьяный, вдруг потянулся и взял вторую монету со стола. Она была холодной и неожиданно лёгкой.