Виктор Муравьёв – Анатомия пустоты (страница 5)

– Границу, говоришь? – пробормотал он. – Хорошая штука. Надо мне такую. У меня граница вся жизнь сломана.

И, не думая, под смех и возгласы «Э, ты чего!», он приложил обе монеты к своим глазам, прижал их пальцами. Холодный металл касался век. Мир погрузился в абсолютную тьму.

И в этой темноте, густым, подвыпившим голосом, он вдруг начал нарочито-торжественно, пародируя дикторов:

– Уважаемые… россияне… и граждане всея… загробной Руси! – он слегка запнулся. – Леонид… Ильич… вас… любит!

Комната взорвалась хохотом. Кожай ухахатывался, стуча кулаком по столу. Даже Лиза фыркнула, от души. Виталий, сняв монеты, тоже ухмыльнулся, чувствуя себя на секунду своим в этой пьяной компании.

– Ладно, ладно, – сказала Лиза, вытирая слезу. – Ты историк, а ведёшь себя как клоун. Вот скажи лучше, а почему именно такие, кривые? И почему из такого тёмного металла? Не серебро, не медь.

Виталий, ещё держа монеты, попытался собрать мысли. Историк в нём, задавленный горем и водкой, на секунду встрепенулся.

– Поморье… шестнадцатый век, – сказал он, разглядывая знак. – Это не «Россия» ещё, это – граница мира. Там свои верования были, сильные, древние. Серебро – для живых, для торговли. А это… – он потряс монетой, – это мог быть сплав. Со священной землёй, с пеплом… или с чем похуже. Не для экономики. Для ритуала. Чтобы защита была не символическая, а… материальная. Из того же, из чего сделан сам мир мёртвых. Чтобы взгляд покойника, упёршись в эту монету, узнавал свою землю и не стремился наружу.

Он высказался и замолчал, сам удивлённый этой внезапной мрачной догадкой. В комнате снова стало тихо, но уже по-другому. Не неловко, а задумчиво. Музыка снова сменилась.

– Ну ты даёшь, – тихо сказал Кожай. – Напугал, блин. Давай лучше выпьем, а то как на поминках.

Выпили. Разговор перекинулся на другие темы. Виталий, уже совсем пьяный, машинально сунул монеты в карман своей шинели, висевшей на стуле. «Завтра отдам», – мелькнула мысль, и тут же утонула в очередной стопке.

Всё смешалось. Смех, музыка «Ласкового мая», тусклый свет лампы под абажуром. Граница между прошлым и настоящим, между живыми и мёртвыми, между ним и этими людьми – на эту ночь стёрлась. И в кармане его шинели лежали два холодных кружочка тьмы, привезённые из шестнадцатого века, чтобы удерживать взгляд мёртвых.

Где-то глубоко в ночи Виталий проснулся от того, что мозг вдруг пронзила ясная, как лезвие, мысль: НАДО УБРАТЬ.

Она возникла ниоткуда, повисла в темноте и не отпускала. В комнате пахло табаком, кислым вином и чужим сном. Кожай храпел на раскладушке. Кто-то спал на полу под столом. На столе – свалка из бутылок, залитых жиром тарелок, окурков в блюдцах. Беспорядок был физически невыносим. Он вызывал тошноту, панику, тот самый хаос, из которого он только что выполз.

Виталий поднялся, тихо, как тень. Голова гудела, но трезвеющая мысль работала чётко: Наведу порядок. Всё будет чисто. Как в казарме. Утром проснутся – а тут чистота. Им понравится. Я буду полезен.

Он начал с бутылок. Аккуратно, чтобы не брякать, собрал их в ящик из-под «Столичной». Отнёс на кухню, поставил у двери. Потом посуда. Он налил в таз тёплой воды, нашёл жёсткую губку и хозяйственное мыло с волком. Привычными, доведёнными до автоматизма в армии движениями стал отмывать жир с тарелок. Тёплая вода, запах мыла, ритмичные движения – это успокаивало. Он смотрел на часы с кукушкой на кухонной стене: половина первого. Глубокая ночь. Мир спал, а он, как страж, наводил порядок в маленьком захваченном царстве. Это давало странное, почти мистическое чувство контроля.

Вымыл, вытер, сложил стопкой. Потом протёр стол, подмёл пол, собрав окурки и хлебные крошки в совок. Каждая выполненная задача отчётливо щёлкала в мозгу: порядок, порядок, порядок. Он убрал даже крохотный коврик у порога, вытряхнул его в окно. Всё должно быть безупречно.

Он уже вытирал последнюю каплю со стола, когда в дверь раздался стук. Не громкий, но настойчивый, металлический – костяшками по металлической пластине.

Виталий замер. Стук повторился, громче. Потом голос. Старушечий, пронзительный, злой насквозь:

– Открывайте! Я знаю, что вы не спите там, дебоширы!

Он медленно подошёл к двери, приоткрыл её на цепочку.

На площадке стояла женщина. Лет восьмидесяти, в тёмном халате, с буфами седых волос над исчерченным морщинами лицом. Глаза горели праведным, непримиримым гневом.

– Это что за безобразие? В который раз? Музыка до двух, топот, пьяные крики! Людям спать надо! На работу завтра! Вы вообще совесть имеете?

– Товарищ… – начал Виталий тихо. – Здесь уже все спят. Я… я просто убираюсь. Посуду мою. Я не шумел.

– Какой ещё «товарищ»! – фыркнула старуха, пытаясь заглянуть за дверь. – Убираетесь! В половине второго ночи убираетесь! Вы все ненормальные! Я участковому жаловаться буду! Молодёжь пошла… никакого уважения к старшим! Шамаете тут, как в публичном доме!

Её голос, скрипучий и полный ненависти, резал по нервам. В нём была вся та Советская Мораль, что превратилась в ядовитый формализм, вся беспомощная злоба мира, который рухнул, но продолжал требовать поклона.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.