Виктор Молотов – Друид. Зимние травы (страница 25)

— Он писал? — спросил я. — Письмо от графа было?

— Было. Архип привёз в тот же вечер, как ты уехал, и положил тебе на стол. Там их с тех пор ещё десятка два накопилось. Ты вчера в кабинет зашёл и на стол даже не посмотрел, так что я тут.

— Идём, — сказал я, натягивая рубаху. — Расскажешь по дороге.

В кабинете было холодно, и писем на столе оказалась больше, чем я думал. Ярина села на подоконник, поджав ноги, и смотрела, как я разбираю. Письмо графа лежало третьим сверху в плотном конверте с гербовой печатью и было коротким, в две строки его рукой: «Посылаю к вам мастера Кондратия Фомича с людьми, лучшего, кого сумел уговорить; по рыбе распоряжения отданы во все уезды; о прочем поговорим при встрече».

— Рассказывай, — велел я. — По порядку.

— Приехали они три дня назад, к вечеру. Мастер лет пятидесяти, худой, глухой на одно ухо. Помощники молчат, делают что скажут. Сухомлин их сперва в гостевой поселил, а я перехватила и увела к себе, в мою мастерскую при зимнем лесу, там тепло и никто не ходит. Мастер сначала спорил, а потом дерево увидел и перестал.

— Какое дерево?

— Я подобрала хорошее. Липу, из тех, что у зимнего круга. Ей лет сто, и она сама согласилась. Всё выпилила по их меркам, они мне чертёж дали. Дальше они возились со своими контурами, я в это не лезла. Помощники там линии кладут серебром и чем-то ещё, я такого не видела. Мастер, между прочим, спросил, для кого тело. Я сказала: для меня. Он даже переспрашивать не стал.

— Умно.

— Он потом два дня ходил и на шубу косился. Просил посмотреть, как она сделана. Я не показала.

Валерьян проявился у печи, пока она говорила, и слушал без всякого удивления.

— Тебе привет, — сказал я ему. — От Миши. Велел передать, что справляется.

Мерцание деда дрогнуло по всему контуру, и он отвернулся к печи.

— Справляется, — повторил он. — Ну и ладно. Ну и хорошо.

— Лес как? — спросил я, оборачиваясь к друидке, потому что вопрос этот сидел во мне с самого въезда в баронство.

— Тянет, — Ярина посмотрела в окно, в темноту. — С той стороны, где чаша. Деревья у Истока стоят, а у корней у них холодно. Я хожу к ним каждый день, грею, но в одиночку. Ты приехал вовремя, Всеволод. Ещё неделю без тебя они бы не выдержали.

До солнцеворота оставалось меньше двух недель. Но этот разговор мог подождать.

— Мастера ко мне после завтрака, — сказал я. — И вот что, Ярина. В доме гость, сын Озёрова. К мастерской его не подпускать, и о том, что там делается, при нём ни слова.

— Я его видела вечером во дворе. Худой, злой. Он к мастерской не пойдёт, ему не до того.

— Всё равно.

— Ага, — согласилась она. — Но я вовсе не за этим пришла. Мне велено как можно скорее от мастера передать. Он сказал, что не сможет закончить работу. Не хватает одной детали, которую невозможно купить. Этот вопрос не будет ждать завтрака.

Глава 11

У Ярины был свой угол в этом лесу, и я не заглядывал туда уже изрядно. Насколько именно, подсчитал по дороге и даже удивился: с того самого дня, когда сам это место и отдал.

Нужды появляться тут у меня попросту не было. Я доверял девушке, а проблем и без того хватало, так что об этом месте вовсе перестал думать.

Оттого и не ожидал, что она изменит его до неузнаваемости.

Из-под елей я вышел на расчищенную поляну, и первое, что увидел, были дома. Несколько изб, поставленных полукругом, с крышами под снегом и тёплыми окнами. Между ними ходили деревянные фамильяры. Причём они не бездельничали: один тащил вязанку лучины, второй сгребал снег к краю поляны широкой лапой.

Я подошёл к ближнему дому, и дверь отворилась сама, прежде чем коснулся ручки.

— Хочешь сказать, у тебя теперь и дом в питомцах? — повернулся я к друидке.

— Конечно, — она даже шага не сбавила. — Всё это время я оттачивала мастерство. Рада, что ты наконец заметил.

Улыбка у неё вышла хитрая — и вполне заслуженная.

Я задержался на пороге и положил ладонь на косяк. Чутьё говорило мне то, во что глаза не сразу поверили: дом был живым, выращенным тем же способом, каким я поднимал своё поместье, только меньше и куда аккуратнее. В косяке под ладонью шло медленное движение соков, а стропила над головой продолжали расти, пока держали крышу.

Ярина по-настоящему сильна, и раньше я даже не представлял насколько. За месяцы здесь она отточила мастерство куда сильнее, чем я успел заметить.

В доме мимо моих ног проскользнула знакомая артефактная крыса. Она взбежала по юбке и перебралась Ярине на плечо, обвив хвостом ворот.

— Через неделю у неё снова кончится заряд, — сказала друидка, не глядя на меня. — Садится быстрее, чем раньше.

— Понял намёк. Привезу.

Ярина сбросила шубу на лавку у входа, оставшись в одном платье из листьев. Листья, обвивавшие её ноги вместо сапог, распались в тот же миг и исчезли с пола без следа, будто их сдуло ветром. Новых она надевать не стала, в доме было тепло. Осталась босиком.

— Нам сюда, — она открыла следующую дверь.

За дверью оказалась большая мастерская. Ни печи, ни угла для жилья: верстаки, стеллажи с ящиками, инструменты по стенам в два ряда. На полке у двери стояли склянки с толчёным камнем, рядом лежали мотки проволоки; всё было разложено по местам, подписанное мелким почерком.

Жили они, стало быть, в соседних домах, а этот отдали под работу целиком.

За дальним верстаком, под самым окном, сидел пожилой мужчина.

В правый глаз у него был вставлен монокуляр на ремешке, и через него он рассматривал какую-то мелкую деталь, поворачивая её к свету пинцетом. Работой он был захвачен настолько, что нашего прихода не заметил, хотя дверь мы не притворяли.

Я постоял и понаблюдал за ним подольше. Такие вещи о человеке говорят больше всяких рекомендаций.

— Кондратий Фомич, — позвала Ярина. — Я привела барона.

Старик поднял голову, и монокуляр выскользнул и повис на ремешке.

Тут я и заметил, что открывается у него только один глаз. Левый оставался прикрытым, и веко над ним было гладким и запавшим, а лежало оно так давно, что мышца под ним успела привыкнуть.

— Всеволод Сергеевич! — он поднялся и вытер руки о фартук. — Уж не думал, что почтите нас присутствием.

— Прошу простить, что не смог встретить лично, — я подошёл и пожал ему руку, сухую и твёрдую, с мозолями на подушечках. — Были неотложные дела.

— Не переживайте, барон, — Кондратий Фомич махнул рукой. — Ваша протеже, — кивок в сторону Ярины, — оказала нам лучший приём из возможных. Впервые за мою жизнь нас принимают не в лучших комнатах, а в мастерской. Мастер большего и желать не смеет, доложу я вам.

— Неужто нигде так не селили?

— Нигде. Везде норовят подсунуть перину да занавески, а руки потом в этих занавесках ищи. Некоторые даже не в курсе что мастеру особое место надо. За едой, правда, приходится возвращаться к поместью, ну да мои помощники приноровились, вот и сейчас ушли за завтраком. Знал бы, что вы придёте, велел бы и на вас взять.

Этот человек понравился мне сразу. За месяцы в этом мире я насмотрелся на мастеров всякого рода, от печников до магов-целителей, и научился делить их надвое. Одни делают работу и ждут, когда она кончится. У других глаза горят, когда о работе заходит речь. Кондратий Фомич был из вторых. Даже монокуляр он уронил с сожалением.

На соседнем стуле у верстака лежала тряпичная кукла.

Я подошёл и взял её в руки.

Кукла была та самая, вся в пятнах от подвала, с косым швом на боку и с пуговицей вместо левого глаза. В руках у меня лежало всё, что осталось от Вельского, лекаря, который тридцать лет назад искал бессмертие.

Никаких признаков жизни кукла в моих руках не подавала. Она молчала с того дня, как наши души разделились, и сейчас в ней не было ни тепла, ни единого знака, что внутри кто-то есть.

— Любопытная вещица, — сказал за моим плечом Кондратий Фомич, и голос у него переменился. — Я давно её заприметил.

— Что вы в ней видите?

— Не вижу, — поправил он. — В том и штука, что не вижу ровным счётом ничего. Тряпка и тряпка, мастер шил второпях. Я её третий день рядом держу и всё поглядываю.

— И?

— И чувствую, — он потёр подбородок. — Есть в ней что-то. Как в комнате, где только что говорили, а ты вошёл, и все замолчали. Воздух другой.

Я кивнул.

— Граф Бойков мне сказал, — продолжал старик, — что от этой работы будет зависеть чуть ли не судьба всей губернии. Я его сиятельство двадцать лет знаю, и таких слов от него не слыхал ни разу. Оттого и поехал, бросив два заказа.

Я сел на край верстака, не выпуская куклу, и спросил прямо:

— Вы ведь уже поняли?

Кондратий Фомич поднял на меня свой единственный глаз и долго смотрел на меня.