Виктор Молотов – Друид. Зимние травы (страница 27)

Вопрос этот сидел во мне с порога, и смягчать его я не собирался.

— Хотел, — он смотрел на меня не мигая. — Дважды садился за письмо. Оба раза сел, обмакнул перо, и оба раза снова провал. Не знаю, через какое время приходил в себя, но бумаги рядом уже не было. Ни листа, ни черновика, ни пера. После двух попыток перестал. Сидел и ждал, знал, что рано или поздно придёте сами.

В доме стало тихо, и в тишине этой со двора доносилось щёлканье совиной головы на ветру.

— Он не врёт, — шепнули мне на ухо.

Ярина материализовалась у меня за плечом, вместе с платьем из листьев и с крысой на плече.

У Кондратия Фомича она одолжила два артефакта: невидимости и ещё один, особенный.

Второй артефакт лежал сейчас у неё в ладони: деревянное перо длиной с палец, светлое, в тонких прожилках. Кондратий Фомич уверял, что оно ловит девять лжецов из десяти, работает раз в сутки и после каждой работы просит подзарядки, и цена ей соответствующая.

Перо в её ладони оставалось холодным и светлым, что и показала мне друидка.

Забавно, но, увидев её, Листратов даже не удивился. Он оглядел перо, потом крысу у неё на плече, и питомицу узнал: правая бровь у него дёрнулась.

— Зла я на вас не держу, и наказывать вас не за что, — сказал я. — Но скрывать не стану: тем, что вас использовали, мне учинили немало бед. Вы этого не делали, вас использовали как инструмент. Однако долг всё равно остался, и если сможете, попрошу отработать.

— Скажите чем, барон. Деньгами только не выйдет, у меня их нет.

Было видно: артефактор и сам чувствовал себя виноватым.

— Деньги мне не нужны.

— Тогда товаром. Накопители на год, зелёные, самые лучшие, какие достану. И крысу вашей барышне заряжу…

— Погодите с крысой.

Я положил перед ним свёрнутый чертёж, развязал бечёвку и раскатал по прилавку, придавив края двумя напильниками.

— Чтобы это создать, нужен определённый сплав.

Листратов склонился над чертежом и смотрел на него долго, дольше, чем требовалось, чтобы понять, о чём речь. Потом он всё-таки мотнул головой и отодвинул лист.

— Нет, барон. Такого у меня нет.

— Совсем?

— Звонник я в глаза не видел, а если бы видел, то и не купил бы: слишком дорого и мудрёно. Мне его и не продадут как изгнаннику.

— Тогда объясните мне другое, — сказал я. — Как же ваши артефакты говорят? Меня у вашей калитки сова встретила. Летом ухала, а нынче говорить научилась.

Листратов помолчал, и правая половина его лица стала совсем неподвижной.

— А там система другая, — ответил он.

— Какая?

— Это моя личная разработка, барон. И я ей ни с кем не делюсь.

Он аккуратно свернул чертёж и протянул его мне через прилавок. По тому, как он держал трубку в вытянутой руке, я понял всё, что нужно.

Листратов сидел передо мной с явным чувством вины, признавал свой долг и готов был отдать почти что угодно, лишь бы отплатить, будь то деньги или год накопителей даром. Всё, кроме одного — единственного, что осталось у него после изгнания из рода.

А нужно мне было от него именно это.

— Борис Владимирович, — сказал я. — Скажите мне ещё одно. А кто-нибудь ещё спрашивал у вас обо мне?

Он подумал несколько секунд.

— Спрашивали, — сказал он наконец. — Только я не помню кто. Помню, что стоял человек вот здесь, где вы сидите, и помню, что я ему отвечал. А лица нет. Как рукой стёрло.

Ярина за моим плечом молча показала мне перо, которое по-прежнему оставалось холодным. С тонким слоем инея.

Я взял чертёж и постучал трубкой по краю прилавка.

— В таком случае собирайтесь, Борис Владимирович, — сказал я на выдохе.

— Куда?

— Ко мне. Раз рассказать не можете, будете показывать. А заодно и память вам вернём.

Глава 12

— Ехать я не могу, барон. Никак не могу.

Листратов произнёс это тем же ровным голосом, каким прежде называл цену на накопители, и пока что нельзя было понять, отказ это или сожаление.

— Отчего же? — спросил я. — Неужто так любо вам это место? Боитесь, что оно без вас неделю не протянет?

— Нет, — он опустил взгляд на прилавок. — Не могу я выйти. Лет десять уже дальше забора не хожу. Из рода меня изгнали с одним условием, и то не на бумаге писано. Я к этой земле привязан крепко. Магией.

Ярина за моим плечом подняла руку и показала пальцами ножницы.

— А если эту нить оборвать? — спросила она.

— Тогда в роду узнают, — Листратов невесело усмехнулся правой половиной лица. — Приедут и избавятся от меня окончательно. А умирать я тогда не желал и сейчас не хочу.

Пока он говорил, я смотрел на него вторым зрением и уже видел, о чём он рассказывал.

От груди его вниз, сквозь половицы и в промёрзшую землю, шла нить. Ничего общего с серыми волокнами из деревни у неё не было: та дрянь тянула соки и кормила собой хозяина, а эта ничего не тянула. Удерживать было её единственной работой. Ровная, без узлов, она уходила в землю под домом и там заканчивалась, и по одному виду было понятно, что натянули её давно. Такой привязью держат собаку.

— Вижу на вас поводок, Борис Владимирович, — прямо сказал я.

Он поднял голову, и правая бровь у него пошла вверх.

— С душой он не связан, — продолжил я, следя за нитью. — Иначе шёл бы от сердца, а этот идёт от груди, чуть ниже. Значит, привязан он к телу. А то, что привязано к телу, можно перевязать на другое. Живое оно или нет, нити всё равно.

— Так не бывает.

— До сегодняшнего дня мне и про говорящих сов так твердили.

Я вышел во двор, и Ярина с Листратовым пошли за мной. Грач у саней выпрямился и положил руку на облучок, готовый трогать по первому слову, и я качнул ему головой: рано.

Двор лежал под снегом, и механизмы на нём стояли молча, каждый на своём месте. Я обошёл их и остановился у поленницы, перед каркасом механического пса.

Задних лап у него не было, зато передние стояли крепко, и голова на шарнире поворачивалась вслед за мной с тихим щелчком. Ростом он был с крупного волкодава, и в груди у него, за решёткой из медных прутьев, темнело пустое гнездо под кристалл.

— Вот он, — указал я. — Сделаете так, чтобы неделю ходил по двору туда-сюда? Из дома к забору и обратно, круглые сутки, в любую погоду. Тогда те, кто держит вашу нить, подвоха не заметят. Тело на месте, двигается, не пересекает забора. А после я привезу вас обратно и перевяжу всё, как было.

Листратов долго смотрел на пса, беззвучно что-то подсчитывая.

— Задние лапы поставлю за час, — проговорил он наконец. — Они у меня в мастерской готовые лежат, я его два года доделать собирался. Кристалла на неделю хватит, если зелёный. Только, барон… Вы это всерьёз?

— Всерьёз.

— Даже несмотря на то, что через меня вас подставили с этим ножом?

— Скажем так, я понимаю, что история с провалами может повториться. И что за вами могут следить до сих пор — если не глазами, так через саму привязь. И всё равно иду на этот риск.

— Но зачем?

— Потому что на кону стоит нечто большее, чем одна моя жизнь.

Он немного помолчал и ответил:

— Я согласен. Сделаю всё, что надо. Но и вы подсобите, чтобы тайну сохранить. Другим мастеровым я искусство создания голоса отдавать не собираюсь.