Виктор Молотов – Друид. Зимние травы (страница 26)

— Конечно, — сказал он наконец. — Знания скрываются разве что в душе, Всеволод Сергеевич. Тело, которое вы у меня заказали, не для зверя и не для слуги. Такое делают под того, кому есть что сказать. Остальное меня не касается, и спрашивать я не стану, потому что за лишние вопросы в нашем ремесле платят глазом.

Он тронул пальцем запавшее веко, и на этом тема была закрыта.

— Пойдёмте, покажу, — добавил он. — Работа почти сделана.

За соседней дверью продолжалась мастерская, и там было просторнее и холоднее.

Посреди помещения на низком помосте стояла фигура деревянного человека.

Я обошёл её кругом дважды. Работа была анатомически точной, и это пугало. Передо мной стоял сухой сутуловатый старик обычного роста, с длинными кистями и узловатыми пальцами, какие достаются людям от долгой работы руками. Каждый ноготь ему вырезали отдельно, со своей лункой. Лицо ему сделали породистое и усталое, со впалыми щеками под высоким лбом, и морщины на этом лбу шли слоями самого дерева, без всякой резьбы поверх. Даже шея у него была стариковская, с натянутыми жилами.

— Не знаю, как он выглядел при жизни, — сказал Кондратий Фомич, — но, судя по слухам, примерно так.

Слухов о Вельском в губернии ходило немного. Мастер, стало быть, собрал из них лицо, и оно вышло куда благороднее, чем заслуживала репутация.

— Рассказывайте, — попросил я.

Старик заговорил, снова оживившись.

Суставы сделаны на двойных шарнирах из мореного дуба, и в каждом лежит серебряная нить, по которой пойдёт сила. Кисть собрана из двадцати семи частей, и каждый палец гнётся в трёх местах, по-человечески. Позвоночник набран из шестидесяти четырёх колец, нанизанных на живой стержень, и стержень этот Ярина вырастила сама из сердцевины той самой липы.

— Питаться оно будет энергией леса, — сказал Кондратий Фомич. — Напрямую, без накопителей и без камней, которые садятся раз в неделю. Вот тут ваша протеже и постаралась так, что я, признаться, крякнул. Я сорок лет делаю артефакты на кристаллах и считал, что иначе нельзя. А она взяла и пустила корень.

— Корень?

— Идёмте, покажу снизу.

Он присел на корточки у помоста, и я опустился рядом. Из-под пяток деревянного человека в пол уходили два тонких светлых корешка сквозь доски, в землю под мастерской.

— Пока стоит здесь, он кормится от вашего леса, — объяснил мастер. — Отойдёт на версту — корни отсохнут и отрастут новые, как только встанет. Я такого не видел и, скажу честно, не поверил бы, если бы мне это описали в письме.

— А сколько он проживёт? — спросил я, потому что вопрос этот был для меня главным.

— Липа без ухода стоит лет восемьдесят, — ответил мастер. — А с уходом и с вашей протеже я вам её и на двести обещаю. Сочленения будут изнашиваться, их придётся менять раз в десять лет, но это сделать сможет всякий, у кого руки на месте. Чертежи оставлю.

Забавно. Вельский искал бессмертия и получит в итоге тело из липы, которое проживёт дольше него самого.

Я поднялся и оглядел фигуру ещё раз. Работа была сделана отлично, и именно поэтому я ждал подвоха. Мастер с горящими глазами обычно сам тащит хозяина смотреть на итог. Но здесь речь о конце работы не шла.

— Кондратий Фомич. Что не так?

Старик вздохнул, и весь прежний азарт с него сошёл разом.

— Речевой аппарат, барон. Один-единственный узел, и на нём всё встало.

Он отошёл к верстаку у стены, развернул чертёж и придавил его углы двумя брусками.

Чертёж выглядел солидно, и понимал я в нём мало. Разрезы в трёх проекциях, подписи бисерным почерком и цифры, которые ничего мне не говорили. В центре листа была вычерчена деталь размером с грецкий орех, свёрнутая спиралью, и от неё шли выноски с пометками.

— Голос у живого человека идёт из складок, которые дрожат, — сказал мастер, водя пальцем по чертежу. — В дереве такого не сделать, оно звук гасит. В серебре не сделать, оно поёт, но всего одну ноту. Нужна вот эта спираль из определённого сплава, иначе будет либо звенеть, либо молчать.

— Чего именно не хватает?

— Металла, — сказал Кондратий Фомич просто. — Звонник. Слышали?

— Не слышал.

— И не мудрено. В России его практически нет, барон. Находят его в двух местах на свете, и оба далеко: в Индии и где-то за океаном, у испанцев. Возят через Петербург, и цена там такая, что за золотник просят как за корову. А главное, продают его не всякому: у покупателя спрашивают, для чего берёт, и ответ записывают в книгу.

— Отсюда и выходит, — проговорил я, — что артефакты в империи не говорят.

— Именно отсюда, — он кивнул с мрачным удовольствием человека, который объясняет это не в первый раз. — Двигаться могут, светить могут, стучать и звенеть могут. А голоса нет и не будет. Я за свою жизнь держал его в руках дважды, и оба раза для чужих работ.

Я стоял над чертежом и молчал, потому что вспоминал.

В десяти верстах от Саратова по пензенской дороге в лощине за перелеском стоял дом, где я когда-то покупал крысу. Хозяин того дома, изгнанный из рода и никем не признанный, мастерил такие диковинки, каких я не видел больше ни у кого в губернии. Чего только стоила ухающая сова при входе.

Если в империи кто-то и знал, как заставить дерево с медью говорить, то, скорее всего, он.

Вслух я об этом не сказал ни слова. Сперва догадку следовало проверить.

— Позволите, я заберу чертёж?

Кондратий Фомич посмотрел на меня, и в единственном его глазу мелькнуло понимание, которого я не просил.

— Заберите, — сказал он. — Только, барон, если надумаете покупать звонник через третьи руки, помните про книгу. В ней записывают не только того, кто купил.

— Я и не собираюсь покупать.

— Тем лучше, — он свернул чертёж в трубку и перевязал бечёвкой. — В ближайшие дни постараюсь придумать обходной путь, хотя пока таковых тут не вижу.

— Придумывать не придётся. Дайте мне три дня, и я решу вопрос.

Дорога от Саратова заняла два часа, и последнюю версту Грач вёл сани шагом: лощина за перелеском лежала в глубоком снегу, и колея туда была одна, старая. Забор из серых, потемневших от дождей досок, а за калиткой — двор, что был завален механизмами ровно в том же количестве, что и в прошлый мой приезд. Разница была только в том, что теперь их присыпало снегом. Двухэтажный дом за ними стоял с одним освещённым окном на первом этаже.

Каркас механического пса без задних лап стоял у поленницы, вытянув морду. Две механические крысы, родные сёстры той, что жила теперь на плече у Ярины, замерли на перевёрнутом ящике.

На столбе у калитки сидела та самая медная сова со стеклянными глазами. Она повернула ко мне голову с коротким щелчком, и я приготовился к уханью.

— Добро пожаловать, — пропела она металлическим голосом.

Я остановился и посмотрел на неё внимательнее. Летом птица только ухала, и Ярина от неё тогда шарахнулась. За полгода сова научилась говорить, и голос её шёл откуда-то из груди без всякого скрипа и звона. Слышать его после разговора о звоннике было отдельным удовольствием, и всё это подтверждало, что ехал я не зря.

Грач остался у саней, и по его посадке я понял, что от калитки он не отойдёт и в дом не пойдёт даже за чаем.

Я толкнул дверь и вошёл. Внутри пахло машинным маслом и горячим железом. Борис Владимирович Листратов сидел за прилавком и что-то паял, и при моём появлении он не поднял взгляда.

Старый ожог занимал левую половину лица от виска до подбородка, стягивая кожу к уху, и половина эта не двигалась вовсе, так что всё выражение доставалось правой. Дворянин из петербургского рода, изгнанный семьёй и осевший тут отшельником. Говорил он всё так же без выражения, ровно и по одному слову с паузами.

— Давно я вас ждал, барон, — сказал он, не отрываясь от паяльника. — Наказывать пришли или сначала выслушаете?

— Выслушаю.

Я снял шубу, повесил её на гвоздь у двери и сел на табурет напротив прилавка.

Осенью я отправил сюда Архипа за десятком особых камней, и слуга вернулся с двумя. Остальные, сказали ему тогда, делать ещё неделю. А в придачу к двум камням ему сунули чёрный нож. Он в конце концов стал дверью, через которую в сердце моей земли вошли незваные гости.

Я тогда разобрался с ножом и с тем, кто его подсунул, но с человеком, через чьи руки он прошёл, разговора у меня не было. Сперва было не до того, затем стало поздно, а потом я уехал и вернулся только на девятый день.

— Говорите, Борис Владимирович, — сказал я.

Листратов отложил паяльник и наконец поднял голову.

— То не я был, барон, — сказал он. — Говорили вместо меня, а я ничего не мог сделать.

— Подробнее.

— Пришёл ваш Архип за камнями. Их у меня не было, я их сам заказываю: у одних беру, другим продаю, своё дело маленькое. Два всего было. Он, помню, долго возмущался, кричал, что барину нужно, что за такие деньги, и я ему всё это объяснял, а потом…

Он замолчал и потёр ладонью правую щёку.

— Провал, — сказал он. — Очнулся я у прилавка, стою, а помню только, как его лошадь со двора ускакала. И на прилавке пусто. Денег нет, камней нет, и что я ему дал, не помню.

— И вы, стало быть, поняли, что дело нечисто.

— В тот же вечер понял. Не дурак, знаете ли. И что беды теперь ждать– тоже понял.

— А отчего не написали? — спросил я прямо.