Виктор Молотов – Друид. Том 8. Зимние травы (страница 4)

Зная его манию, отговаривать я не собирался: бесполезно. На артефактах Нефёдов был помешан, как никто другой в губернии, и аукцион для него стоял выше любых деликатных дел. Что же, подождём: дело моё было из тех, что не любят спешки, а лучшего проводника по богатым домам губернии мне всё равно не сыскать. Николай Семёнович пил чай в половине из них и знал вторую половину по описи.

Ждать умел и Пушок, хотя выбора ему не оставили. Однако времени у него было мало.

Он всё так же находился без сознания: лежал в своей лежанке, и рыжий бок поднимался и опадал с длинными провалами между вдохами. Валерьян парил при нём безотлучно, и ему было велено в случае любых перемен докладывать мне немедленно.

– Николай Семёнович, – сказал я. – Дело стоит вашей комиссии. Жду до пятницы.

В трубке стало тихо, и в тишине этой я расслышал, как на том конце щёлкнула крышка табакерки. Поторопить его и правда стоило.

Он выдержал паузу.

– Друг мой, – проговорил Нефёдов совсем другим голосом, ровным и трезвым. – Вы ведь знаете, что я торгуюсь всегда и со всеми.

– Думаю, что мой случай даст вам прекрасную возможность заработать.

Нефёдов оживился и пообещал до пятницы уладить все свои дела.

Лизе я пока не говорил ничего. Для неё Пушок оставался фамильяром, наглым и прожорливым, и о большем, чем мой новый уровень лекарского анализа, узнать ей было неоткуда. Забавно, к слову: я ведь даже не знал, как толком называется эта сила. Когда верну Вельскому тело, обязательно у него спрошу.

Думаю, тем для разговоров у нас накопится много. И будет он возмущаться, что тело у него отнюдь не человеческое, ровно до тех пор, пока не отыщет в этом свои плюсы. А он отыщет, я в нём не сомневался.

***

После завтрака я отправился к Истоку вместе с Виктором.

Больше я решил никого не брать: опасность миновала, пруд был мёртв вместе с тварью, питающее её озеро уничтожено, а дорога вдвоём выходит быстрее любого отряда.

Лес в этот раз был к нам щедр. Стоило отойти от поместья на пару вёрст, и расстояние сжалось: тропы легли одна к другой, чаща расступалась загодя, и уже через час мы вышли к ущелью, на дорогу, которая обычно съедала полдня.

– Вот это магия, – восхищённо проговорил Виктор, оглядываясь на сомкнувшийся за нами лес. – Полсотни вёрст за час – и ни одной ветки в лицо. Я, признаться, до сих пор к такому не привык, хоть и живу тут который месяц.

– Лес сам решает, кому и когда помогать. Сегодня мы с тобой идём по хорошему делу, вот он и стелет.

– А по плохим, стало быть, не стелет?

– По плохим он заворачивает обратно, Виктор. Проверено на гостях. Ещё бы узнать, как это на поток поставить.

– Ой, думаю, сейчас у тебя, Сева, есть дела поважнее, – хмыкнул он. – Те же искры, что по реке разносились. Чудовища мертвы, а эта дрянь всё ещё плавает. И Бойков ждёт ответа.

Ждёт, и это была чистая правда, только ответа для графа у меня пока не было: он просил прямых последствий отравления, случаев с именами и симптомами, а у меня на руках была лишь спящая точка у сердца Ермолаева да сгоревшие обозы. Точка эта в казённую бумагу не ложится. Придётся ждать, пока отрава покажет себя, и надеяться, что к тому дню мы будем готовы лучше неё.

А про Шатунова Виктор пока не знал, и нагружать его этим я сегодня не собирался: у нас была работа полегче и посветлее.

Чаша Истока лежала перед нами прежняя, сухая, под живой горловиной из корней. Я подошёл, стянул перчатку и достал нож.

Печать эту я ставил собственной кровью, с условием, которое произнёс вслух над водой: не пущу никого, пока сам не приду с новой кровью и не попрошу открыть. Слово следовало исполнять буквально, земля такие вещи помнит лучше любого нотариуса.

Я провёл лезвием по старому шраму на ладони, и свежая кровь легла на корни горловины.

– Открывай, – попросил я. – Я пришёл.

А затем опустился на колени, положил обе ладони на землю у самой чаши и открыл себя.

Сила пошла вниз широким ровным потоком, и земля приняла её с готовностью, которой я не ждал. Первыми отозвались растения: корни дрогнули, налились, по сухим склонам ущелья прошла волна зелени, невозможной в ноябре, и мох на камнях засветился изнутри тёплым. Магия жизни заполняла чашу, поднимаясь от дна к краям, и когда она дошла до горловины, печать треснула.

Готовность обернулась жадностью. Земля брала больше, чем я отдавал по своей воле, и оторвать ладони от почвы с первого раза у меня не вышло. Перед глазами поплыли тёмные пятна, в ушах поднялся ровный низкий звон, и остаток силы уходил уже помимо всякого желания. Виктор перехватил меня под локти и оттащил на два шага от края чаши.

– Она бы тебя досуха взяла, Сева, – сказал он. – Ей без разницы, кто силу отдаёт.

Корни горловины разошлись в стороны медленно и величаво, открывая жерло.

И следом за печатью вздохнула сама земля.

Гул пошёл из глубины, из-под ущелья, из-под всей округи. Почва под коленями дрогнула, по склонам поехали камешки, деревья над обрывом закачали вершинами. Землетрясение вышло небольшое и аккуратное: земля потягивалась после долгого сна, и вместе с этим вздохом снизу поднялась вода.

Она ударила в чашу из жерла тугим прозрачным столбом, разбилась о края, встала водопадом. Чаша наполнялась на глазах, вода шла и шла, чистая до синевы, и над ущельем повисла водяная пыль, в которой тут же зажглась бледная зимняя радуга.

Я подошёл к краю наполнившейся чаши и опустил в воду ладонь. Она взяла руку мягко, и по пальцам прошло тепло, которого в ней не было прежде: сила из недр входила в неё прямо здесь, на моих глазах, и вода несла эту силу в себе легко, без остатка. Ею можно было смело лечить.

Виктор стоял рядом, приложив ладонь к скале, и лицо у него было отрешённое.

– Сева, я прямо чувствую, – проговорил он. – Земные потоки изменились. Озера под нами больше нет, полость там схлопнулась вся. Подземная река теперь проходит прямо здесь, близко, я её слышу через камень. И сила... Вся сила, что идёт из земли, теперь входит в этот Исток. А из него расходится по твоим землям, во все стороны, как по жилам.

Я и сам чувствовал. Где-то далеко, за гребнями, глубоко вдохнул мой лес, от корней до вершин. Потянулась к старым трубам вода, нащупывая дорогу к купальням. Отозвался тёплой волной зимний ельник у санатория, и даже дуб четвёртой печати, глухой и дальний, повёл кроной сквозь свой сон. Земля испивала силу жадно, до самого дна, и по этому отклику я впервые за долгие недели ощутил её не полем недавнего боя, а домом.

– Значит, и вода станет сильнее, – сказал я, поднимаясь. – Это хорошо. Купели можно заполнять уже сегодня.

И первым в эту воду, по старому уговору, пойдёт Леонид. Обещание своё я помнил: очередь его начиналась раньше всех платных постояльцев, и тянуть с исполнением я не стал бы ни дня.

– Передай Сухомлину, когда вернёмся: купели заполнить и Леонида пустить первым. Сегодня же. Я ему слово давал.

– Передам, – Виктор всё не отнимал ладони от скалы. – И трубы к купелям я ещё на той неделе проверил, держат. К вечеру вода дойдёт сама, ей только дорогу открыть. Слушай, а ведь красиво вышло! Я думал, тут навсегда сухо останется после того, что мы с этим местом сотворили.

– Земля отходчивее людей, Виктор. Ей главное, чтобы по ней перестали бить.

Обратно лес был уже не так щедр: то ли устал, то ли посчитал, что чудес на сегодня довольно. Дорога разложилась на полную длину, и преодолевали мы её честно, под темнеющим небом.

В поместье вернулись только к ночи, голодные и вымотанные, зато с чувством выполненного долга.

Валерьян встретил меня в кабинете со словами: Пушок без изменений. Дышит с провалами, на зов не отвечает.

– Утром попробуем его в купель положить, – сказал я, глядя на рыжий бок в лежанке. – Вода теперь новая, сильная. Может, подлечит.

Дед кивнул без большой веры, и я оставил их вдвоём.

Снизу, из обеденного зала, манило жареным: курица, картошечка, и желудок мой напомнил, что за весь день в нём побывал один завтрак. Я спустился, предвкушая, и перед самыми дверями зала меня остановила Лиза.

– Всеволод, на пару слов можно?

В руках она держала знакомую мне шкатулку. Ту самую, в которой я подарил ей часы. Девушка бережно сжимала её обеими руками.

Мы отошли в один из свободных залов, и она затворила за нами дверь.

– Я очень долго думала, – начала Лиза, глядя на шкатулку. – Она или не она. Сперва я сочла часы настоящим подарком. Чисто лекарское ремесло, вещь, лучше которой для меня не придумать, и я была этому очень рада, ты не подумай.

– Ты можешь быть со мной откровенна, – я понимал, что ей сложно решиться, чтобы высказать правду.

– Но ты нашёл ту самую шкатулку, – она перевернула её и показала дно.

На тёмном дереве, у самого края была выжжена печать. Старая и глубокая с гербовым вензелем, потемневшая от многих лет.

– Мне сначала казалось, что это ошибка. Но нет. Она настоящая. Я относила её к Ярине, и та подтвердила: за столько лет с деревом ничего не происходило. Это она, Всеволод. Наша.

– А я всё думал, поймёшь или нет, – улыбнулся я.

– Это очень ценный подарок.

Она тоже улыбнулась, я залюбовался и не стал отводить взгляд: пусть видит.

– Но Всеволод, – Лиза прижала шкатулку к груди, и голос её сел. – У меня есть вопрос. Там, где ты нашёл её, было ли остальное? Тогда я была маленькая и не знала, куда и зачем забирали все наши вещи. От матери там осталось кое-что очень ценное. Что может пригодиться тебе.