Виктор Мельников – Род. Боги «покинули» нас (страница 12)

– Василиса пойдёт со мной?

– Нет… она руководит стражей МАРЕНЫ вместо Авдотьи. Я с тобой своих внучек, Лизовету и Авдотью, они хоть молоды, всего шестнадцать, но стрелки отменные, сам учил. Они в лесу за деревьями будут хорониться, если что, прикроют, успеешь уйти. Ваш сигнал неудачи нам передадут криком филина.

– Ну ты и сказанул, Гром, ты представляешь, как? Что может остановить движущую колонну воинов, идущих убивать своих? Я не верю, что они против приказа князя пойдут.

– В том-то и дело, что это они два карательных отряда с попами казнили за злодеяния. Они идут, но могут не торопиться, они не могут найти предлог замедлить движение. Надо им помочь замедлиться, ты будешь предлогом к остановке, хоть на какое-то время.

После бани Ефра отметила, что состояние у Млады почти восстановилось, только сильная слабость и в сон клонит. Это хороший признак, сон тоже лекарство, напоила взваром из кореньев, сдобренным мёдом, укутали в одеяло и отнесли в светёлку, пусть поспит. Это сейчас важно. Горошек хоть и постарше, но совсем, совсем тяжело ему, он всё хочет встать, что-то сказать хочет, но сил нет.

– Да, маленький наш, сильно тебе досталось.

Он часто впадал в забытьё и что-то лопотал, а понять что так и не смогли. Его тоже укутали в тёплое одеяло, и Гост бережно отнёс.

Вот только с Перваком было непонятно, Ефра брала в ладонь худенькую руку и отмечала: пульс есть, сердечко работает, но Первак как неживой. Чудо, что жив остался, ведь такой чудовищной силы принял удар. Глаза откроет, жив, жив мальчик, и в них огонь где-то в глубине, и пить просит.

– Всё, всё для тебя, мой любимый, мой Первачок, – так шептала Василиса, сжимая его руку и как бы передавала свою силу и любовь.

Ефра потихоньку проверяла, как реагируют тело и мышцы Первака, иногда хмурилась, мяла, массажировала, лицо иногда довольное, иногда хмурое, и тогда полчаса обливала водой и массажировала всё тело, как бы сгоняла всё от головы к ногам. И это дало результат, Первак ясно попросил пить и поёжился, как от холода. Ефра ему горячего взвара на меду, закутывали в одеяло, и Гост, любя, прижал к себе.

– Держись, держись, мой смелый мальчик, всё будет хорошо, мы с тобой.

Он отнёс его в дом.

Тем временем в ставке князя Святослава все карательные отряды сделали своё злое дело, исполнили все пожелания князя и попа Гамерчини. Привели силой и лютой смертью к новой вере. Они что задержались, зачистка была полная, уничтожали капища, святые места, записи пошли в «очистительный» огонь. Всем этим руководили новые попы, рьяно исполняли волю Гамерчини и князя. Осталось главное, так называемое капище, нигде старые боги не противились, не сопротивлялись, один пшик, так что с этим справимся. Проверенные воины пойдут, а княжеская дружина поучаствует в облаве, кого поймают, передадут норманнам.

Всё это обсуждалось спокойно, без эмоций и переживаний, как отмахнуться от назойливой мухи, прихлопнуть – и все дела. Князь своих за людей не считал в угоду приказу главного князя и новой веры. Самому бы не пострадать и дальше править, а эти наплодятся.

Князь, воевода Ольберг и поп Гамерчини спокойно за утренним завтраком обсудили очередную операцию, назначили на следующий день, день благоприятный и богоугодный, так сказал Гамерчини. Одно они не учли: не все слуги были им преданы духом и телом. Об этом решении стало известно и Громобою, и в жёстком порядке всё население Сторожевого было эвакуировано, крупный и мелкий скот вывели на отдалённые выпасы. Затихло село, ощетинился лес, всё готово к кровавой встрече. Мирного исхода не будет.

Гостомысл погрузил в телегу отремонтированный инвентарь и свою приспособу и поехал в ставку князя. Вернее, в рощу перед ставкой, там притаился и ждёт, когда дружинники пройдут. Потом за ними, как бы к попу, а то в ставке никого нет и нет главного попа.

Гостомысл из рощи видел, как из ставки вышли два отряда, один большой, воинов на шестьдесят, может, больше, с телегами, в которых связанные узники, он опознал Аслябия, который гордо нёс свою перевязанную голову. Отряд весь был из норманнов, воевода в блестящих доспехах и главный поп с крестом на груди. Только двое были конные, воевода и поп Гамерчини, остальные пешие, в полном вооружении.

Была небольшая заминка, о чём-то старший поп второй группе воинов, т. е. княжеским дружинникам, что-то говорил. Последние наставления.

Дружина не спеша пошла по другой дороге вокруг леса, дорога шла в деревушку Осипово, на полпути развилка на капище. Дорога на капище идёт через лес, узкая, извилистая тропа.

Гостомысл не спешил, он прикинул, когда тронуться, чтобы догнать у развилки. Это была важная точка встречи, там затаились Лизовета и Авдотья. Гостомысл хорошо рассчитал, и он догнал пеший отряд дружинников у развилки. Догоняя, он кричал:

– Подождите, подождите, я к вам за помощью, святой отец, помоги.

На крик обратили внимание, и колонна остановилась, приняли решение сделать кратковременный привал и послушать этого полоумного. Но у дружинников было удивление на лицах, когда они в этом растрёпанном, взъерошенном мужичке немалой комплекции узнали кузнеца Гостомысла. Они почти все пользовались его трудом: починить сбрую, доспехи, наточить меч, нож, да и по мелочам. Что случилось, что так изменился, опустился такой справный кузнец?

Полусотенный Матвей дал команду к привалу и расставить часовых, в боевом походе мало ли, время сложное.

Гостомысл сполз с телеги и мелкими шажочками к чёрному попу, и пал на колени перед попом, целует его руку и причитает:

– Святой отец, святой отец, помоги мне, я веру хочу новую принять, был в городище, там никого нет, добрые люди указали путь, и я здесь. Прими меня в своё лоно, маюсь я. После того, что этот проклятый Перун с детишками сделал, убить их хотел, ирод. Я проклял его, я грозил ему, что уничтожу его проклятое капище.

– И чудо, чудо свершилось: капище разбито, богов этих старых прогнал я своей клятвой. Я знаю, вы можете принять в свою веру, крестите меня, я ваш.

Гостомысл стоял на коленях перед попом, и такой просящий, искренний взгляд и шёпот этого здорового мужика:

– Помогите мне, помогите мне!!!

Поп расправил плечи, возгордился, на него смотрели любопытные глаза дружинников. Поп знал: по сану не мог, но в исключительных случаях, как сейчас, он мог. И он по памяти возвёл свою длань над головой этого неказистого, как он думал, мужика. Взглядом окинул дружинников, и те поняли его, встали на колени, и поп приступил к чтению молитвы.

По обе стороны от него встали два норманна, два брата, крепкие ребята, они были его телохранителями. Вместе с ним они участвовали в карательных походах. Сам поп, служитель веры Христа, отличался своей жестокостью во время походов, за что был не единожды обласкан самим Гамерчини. К пятидесяти годам обзавёлся нехилым животиком и наглой, самоуверенной христианской рожей. Братишки стояли чуток напряжённые, руки на рукояти меча, готовые в любой момент лишить жизни того, кого поп крестит. Такой момент поп называл очистительной молитвой. Но сигнала не последовало, рядом дружинники князя, не норманны. Закончив молитву, поп Антонио снял свой крест, перекрестил им и надел на шею Гостомысла.

Гостомысл радостно поцеловал руки попу Антонио и сказал, что у него есть два бочонка напитка, правда, один с хмельным мёдом, зато второй сладкий, для детей, вёз в Остапово.

– Примите, искушайте, други мои, такой день, такой день для меня, святой день.

Поп Антонио был любитель побаловаться хмельным, и они все по чарке кто что выпили.

Гостомысл подошёл к Гордону, который полусотенный, и поделился с ним радостной вестью: он крещёный, и ХРИСТОС поможет ему и его детям.

И тихо:

– Ты, Гордон, не торопись в лесок заходить, плохо там будет, повремени, нет больше капища. Всё разбито, уничтожено, только МАРЕНА цела… ЖДЁТ.

Так прошло больше часа, может, два. Вот только предложенная медовуха и напиток для детей были заряжены настоем сонной травы. Оно не валило в сон, а сильно затормаживало поступки, все стали неторопливые, неспешные, расслабленные.

Гостомысл:

– Извините, мои дорогие, мне пора в Остапово привести готовое и взять поломанное на ремонт.

Отец Антонио перекрестил его:

– Иди, сын мой.

И многозначительно посмотрел на братьев-норманнов, те кивнули, мол, поняли, а сам отвернулся и смотрит на дружинников.

Гостомысл сел на телегу и со словами:

– Зябко что-то мне.

И натянул овчину на плечи и на голову, его фигура стала почти квадратная. У всех в голове: кузнец воспрял, расправил плечи, обрёл веру, не спеша удалялся. Он отъехал метров на двадцать, братья-норманны разом вскинули луки, щёлкнула тетива, стрелы летели в цель. Но две другие, две смертельные стрелы уже нашли цель, пробили шею, и хрипящие норманны растянулись на земле, судорога смерти их корёжила.

Поп Антонио, не оборачиваясь и не видя, что произошло:

– Крест… Забе…

И рухнул на землю с двумя стрелами в горле.

А две стрелы, выпущенные братьями, вонзились в спину Гостомысла. Лошадки не спеша семенили по дороге, увозя вдаль пронзённое тело кузнеца.

Дружинники видели, как стреляли по приказу норманны, как они упали, следом ненавистный поп. Вот тут и задумался Гордой над последними словами миролюбивого, радостного отца детей, кузнеца Гостомысла.