Виктор Матьеров – Обмен (страница 5)

— А что ты так тихо говоришь? — зло бросил Геннадий, внезапно срывая раздражение на друге. — Почему не подойдёшь и не скажешь ему всё это в лицо?!

И тут же горько пожалел, что нагрубил единственному, кто остался рядом. — Извини... Нервы. Ни к чёрту всё.

— Да понимаю, брат, всё понимаю, — тихо вздохнул Азим, ничуть не обидевшись. — Он сейчас всё равно ничего не поймет. Мечется в панике, как утопающий за соломинку хватается. Дай Аллах здоровья его отцу. Если парень не дурак, это состояние в будущем поможет ему понять свои ошибки. А пока нужно просто присматривать за ним, чтобы глупостей не наделал.

Подумав немного, Азим поднялся со скамьи и направился в сторону парня. Судя по жестам и по тому, как тот мгновенно притих и отрезвел, приятель спокойно перечислял ему список вещей и медикаментов, которые врачи обычно просят принести. Отправил его в аптеку заранее, чтобы выиграть время. Это было правильно. Отвлечь парня делом сейчас было полезно.

«А мне... мне как отвлечься? — оставшись один, Геннадий снова глубоко погрузился в собственную тьму. — Таких денег, как у него, у меня нет. Да и помогут ли тут деньги? Моей жизни Тебе мало? Что ещё Тебе нужно? У меня нет богатств, чтобы от них отказаться. Здоровье? Ногу или руку отдать — забирай! Жизнь мою не хочешь, но неужели изувеченного тела будет достаточно? Тебе по кайфу людей мучить? Наслаждаешься, когда люди корчатся от боли и ползают на коленях, взывая к Тебе? Ты настолько жесток? Сам ведь говоришь, что Ты милосердный... Я грешил много, знаю. Ждёшь, чтобы я каялся? Я — каюсь! Молиться начать? Начну, клянусь, прямо с сегодняшнего дня! Ты только дай какой-нибудь знак... Что мне сделать, чтобы Ты помог ей выжить?»

Сидеть на месте стало совершенно невыносимо. Тупая обида окончательно переросла в яростный, клокочущий гнев. Хотелось кричать во весь голос, ругаться, крушить мебель, разнести этот стерильный коридор в щепки. Но здесь нельзя было даже громко разговаривать.

Геннадий поднялся и быстрыми шагами ушёл во двор больницы. Надеялся, что на открытом воздухе станет легче. Но даже здесь, среди голых зимних деревьев, где не было ни души, он не мог издать ни звука. Смертельно боялся, что если из горла вырвется хотя бы слабый стон, он мгновенно перерастет в безумный, звериный вой.

Отчаяние затопило его с головой. Подняв лицо к небу, он судорожно искал глазами хоть какой-нибудь просвет среди тяжёлых, серых, готовых разразиться ливнем туч. Ждал хотя бы один тонкий лучик солнца — как знак того, что надежда ещё есть. Но небо оставалось глухим, плотно заколоченным свинцовыми облаками. Эта последняя капля довела его гнев до точки кипения.

«Кричать не могу. Топать ногами от злости не могу. Купить её жизнь не могу. Продать себя не могу. Вообще ничего не могу сделать! Не могу ничего дать взамен, и силой забрать тоже здоровья нет... Ну нету у меня ничего!» — строгое воспитание и мужская гордость не позволяли ему биться в истерике, как бы сильно ни хотелось дышать огнем и сжечь этот чёртов мир. Он не мог даже зарычать.

Геннадий просто смотрел в нависающее небо широко открытыми глазами и кричал внутри себя, срывая мысленные связки: «Что мне сделать?! Нет у меня ничего в обмен! Всё, что есть, и так Твоё! Её жизнь, моя жизнь... Всё, чем я владею, и так принадлежит Тебе! Ты хозяин всего! Даже моя собственная душа мне не принадлежит. У Тебя вся власть, а я ничтожен, я ничего не могу! Я бы обещал Тебе стать самым праведным человеком на земле... Но ведь Тебе не нужны мои коленопреклонения. Ты же Сам сказал, что Ты милосердный...»

Последняя мысль отозвалась в груди такой материальной, невыносимой болью, что он против воли всхлипнул.

— Помоги... — дрожащими губами, едва слышно прошептал он.

Плотина внутри была прорвана. Геннадий больше не мог сдерживаться — он судорожно всхлипывал, урывками, с хрипом вдыхал морозный воздух, тихо, по-собачьи скулил и никак не мог остановиться.

— Помоги... Ты же можешь. Нет ничего невозможного для Тебя. Помоги... Своим величием, своей мощью — помоги. Я ничтожен. Я ничего не могу. Умоляю Тебя... Помоги. Помоги...

Прошла минута, а может, целый час. Он так и стоял среди обледенелых деревьев, запрокинув голову к облакам, и без конца повторял одно и то же слово. Глаза его были широко открыты, а ворот фланелевой рубахи потемнел от катившихся ручьями слез. Вышедший на крыльцо Азим дёрнулся было в его сторону, чтобы хоть как-то утешить, обнять, но так и не решился нарушить этот момент. Так они и стояли: Геннадий в глубине больничного двора, уткнувшись лицом в небо и скуля в безвыходной тоске — то ли молясь, то ли заживо оплакивая жену, и Азим, прислонившийся к холодному углу кирпичного здания, абсолютно не знающий, что делать. Друг разрывался от страданий, но помочь ему было не в человеческих силах.

Вдруг рама на первом этаже с грохотом распахнулась.

— Волкова! Кто с Волковой пришел?! — громко, на весь двор позвала медсестра, судорожно ища глазами кого-то среди редких прохожих. — Есть кто из семьи?!

Геннадий замер. В один миг пропали все звуки, исчезли слезы. Сердце пропустило удар. «Вот и всё, — обожгла мысль. — Конец. Стоит сейчас повернуться, встретиться с ней взглядом — и она скажет, что Лены больше нет. Нельзя двигаться. Нельзя смотреть. Нет... Я не смогу это услышать. Пока я не подошел, пока не встретился с ней глазами — они ничего не скажут. Она будет жива».

— Мы тут! — Азим громко нарушил мёртвую тишину, замахав рукой и привлекая внимание медсестры. — Мы здесь! Что случилось?!

— Она открыла глаза! Срочно поднимайтесь сюда!

Дикое, разрывающее грудную клетку напряжение, которое только что душило Геннадия, исчезло в долю секунды. Словно кто-то убрал с шеи железные пальцы, мешавшие дышать. Острый, резкий поток зимнего воздуха до предела наполнил лёгкие. Геннадий рванулся к крыльцу, попытался бежать, но ослабевшие ноги подкашивались, земля уходила в сторону, и он едва удерживал равновесие. Вовремя подоспевший Азим подхватил его под руку. Они вместе побежали вверх по бетонным ступеням, тяжело дыша и буквально держась друг за друга.

— Представляешь?.. Она открыла глаза! — Геннадий повторял это другу уже, наверное, в десятый раз, глупо и счастливо улыбаясь. — Она очнулась!

— Да, да, вижу! Только не лети ты так, — Азим тоже улыбался во весь рот, на ходу пытаясь удержать друга от падения. — Сейчас оба тут навернёмся!

— Она открыла глаза... Она глаза открыла!

Вышедший навстречу реаниматолог тоже выглядел облегчённо, но разделять их бурную эйфорию раньше времени не спешил. На ходу поправляя очки, он коротко описал ситуацию как стабильно тяжелую: — Пока пациентка была в коме, её системы поддерживали аппараты и медикаменты. Сейчас она пришла в себя, сознание включилось, нагрузка на организм возросла в разы. Теперь сердце должно само обеспечивать все органы кислородом, но в текущем состоянии, при такой потере крови, оно просто не справится. Гемоглобин критический. Нам как можно скорее нужна кровь для переливания. Незамедлительно. Оформляйте документы, я объяснил санитарам, к кому подойти, нужно срочно ехать в областной банк крови.

Отделение переливания крови при больнице находилось прямо за главным корпусом реанимации — в небольшом приземистом одноэтажном здании.

Геннадий влетел туда, тяжело, с хрипом дыша, и с силой прижал измятый реанимационный бланк к стеклу окошка выдачи.

За стеклом лаборантка — худая женщина с усталыми глазами в накрахмаленной белой шапочке — мазнула взглядом по строчке «Волкова, реанимация». Ее лицо мгновенно посуровело. Она резко развернулась, распахнула тяжёлую, заиндевевшую дверцу медицинского холодильника и загремела пластиковыми ящиками. Раз, другой. Из недр холодильника донеслось ее глухое, злое чертыхание.

Она вернулась к окошку и покачала головой: — Мужчина, у меня свободной эр-массы вашей группы в остатке чистый ноль. Вообще нет. Последний свободный флакон в операционную на первом этаже полчаса назад отдали.

У Геннадия внутри всё завязалось в тугой, ледяной узел. Силы начали стремительно покидать его, пальцы беспомощно скользнули вниз по стеклу. — Как нет?.. Доктор сказал, она очнулась... Если прямо сейчас не залить — сердце встанет. Мозг без кислорода сгорит, понимаете вы?!

— Да понимаю я всё! — лаборантка сама чуть не сорвалась на взволнованный крик, и ее пальцы, перебиравшие бланки на столе, задрожали. Она вдруг замерла, уставившись на один из журналов, и прикусила губу. Тяжело вздохнула, посмотрела на Геннадия сквозь стекло — прямо в его обезумевшие от горя глаза — и заговорила быстро, полушепотом, словно совершала преступление: — Ладно... Слушайте меня сюда. Есть у меня два пакета эритроцитарной массы второй положительной. На балансе числятся. Но они именные, целевые — отложены под резерв для дедушки из первой хирургии. У него завтра в девять утра сложная плановая операция, без этой крови его на стол не возьмут.

Геннадий подался вперёд, едва не ломая деревянную рамку окошка: — Умоляю... Отдайте их Лене. Ей сейчас нужнее, она умирает! Я всё сделаю, всё оплачу! — он лихорадочно начал рыться по карманам куртки, вытаскивая всё подряд и шлепая на подоконник. — С собой есть миллион сумов только. Я позже еще привезу! Сколько нужно привезу, всё отдам!