Виктор Матьеров – Обмен (страница 4)
Уснуть не получалось. Мозг отказывался отключаться, прокручивая перед глазами замедленные кадры больничного коридора.
Геннадий поднялся. Тело казалось чужим, деревянным. В ванной комнате он рванул на себя дверцу аптечки. Здесь всё тоже было устроено её руками — ровные ряды коробочек, аккуратные белые наклейки с её размашистым почерком: «От давления», «От головы», «Гене после работы».
Он нашёл нужные блистеры. Взял одну таблетку. Выпил. Секундная стрелка в его голове сделала ещё один мучительно долгий щелчок. Мало. Боль не уходила.
Он выдавил вторую. Третью. Пальцы начали действовать быстрее, ломая фольгу, таблетки с сухим стуком сыпались в раковину. Он хватал их горстями, не считая, пихал в рот, чувствуя, как они начинают растворяться прямо на языке, обжигая пищевод невыносимой химической горечью. Запивал водой из-под крана, жадно, лакая прямо из пригоршни, размазывая воду по подбородку.
Когда последняя пачка с тихим шорохом упала в мусорное ведро, он ещё какое-то время стоял, упершись руками в края фаянсовой раковины. Во рту было горько. Мутило. Желудок скрутило спазмом, к горлу подкатила тяжёлая, маслянистая тошнота, но он перетерпел её, стиснув зубы. Так надо. Это искупление. На душе впервые за этот бесконечный день стало спокойно. Решение было принято.
Геннадий на не слушающихся ногах вернулся в тёмную спальню. Посмотрел на пустую кровать, но лечь туда не посмел — без неё это место казалось оскверённым. Он опустился прямо на голый, холодный пол рядом с кроватью, лицом к стене. Так было правильнее почему-то. Ближе к ней, к её уходящей душе. Так было честно.
Прошептал в темноту, закрывая глаза:
— Иду к тебе.
И на этот раз стрелка часов остановилась навсегда. Темнота пришла — медленная, тяжёлая, как могильная плита, окончательно затапливая его сознание.
Часы показывали 9:01.
Секундная стрелка. Пыль на стекле. Жёлтый потёк.
Санитар мыл подоконник в конце коридора — возил тряпкой медленно, без спешки. Напротив стояла пустая каталка. Врача не было. Молодого парня с книжкой не было.
— Геннадий. Мы сделали всё, что могли...
Дом. Трава та же. Дверь та же. В доме не задержался — прошёл сразу через кухню в гараж. Щёлкнул выключателем. Лампочка под потолком мигнула и загорелась.
На нижней полке верстака, за банками с машинным маслом, стояла канистра с техническим спиртом — осталась с прошлого лета. Нашёл на верстаке стакан в разводах краски, сполоснул под краном. Налил.
Запах ударил сразу — резкий, химический, не имеющий ничего общего с жизнью. Выпил не отрываясь. Налил ещё. После третьего стакана пальцы перестали слушаться — он просто поставил канистру на пол рядом с собой.
Лёг прямо на бетон у верстака, подложив под голову старую робу...
Часы показывали 9:02.
Секундная стрелка. Пыль на стекле. Жёлтый потёк.
— Геннадий.
Трава. Кружка. Пол.
Бутылка в шкафу. Пил не чувствуя вкуса. Когда кончилась — нашёл вторую.
Часы показывали 9:05.
— Геннадий.
12:09.
19:37.
Часы показывали 21:17.
— Папа! — голос Полины прозвучал так отчётливо, будто она крикнула прямо над ухом. — Папа, просыпайся!
Геннадий вздрогнул и оглянулся. Успел уже вздремнуть, что ли? Но Полины нигде не было. «Уже от волнения галлюцинации начались, наверное», — подумал он, потирая виски. Она же на учёбе... Хотя постойте, летом какая учёба? Но когда Лена попала в больницу, была зима. Было очень холодно. Азим в тот день изо всех сил пытался его отвлечь. Уступал своё место на скамье, шутил, мол, садись, я его для тебя согрел...
Гена посмотрел по сторонам. Этот больничный коридор он точно помнил. Но здесь, в районной больнице, когда-то лежал его дедушка, и они ходили его навещать в далёком детстве. А Лена... Лена ведь лежала в Центральной городской больнице города Маргилана, в реанимационном отделении, где незадолго до этого провели капитальный ремонт. Там стены были свежеокрашенными, и вдоль них стояли трёхместные скамьи с мягкими дерматиновыми сиденьями.
В воспоминаниях с каждым мгновением проступало всё больше деталей, на ходу перекраивая и меняя окружающий мир. Необъяснимым образом Геннадий вдруг увидел себя со стороны. Коридор окончательно трансформировался. Сидевший рядом Азим, друг детства, говорил по-русски — вроде бы чисто, без акцента, но временами окончания путались без какой-либо закономерности. Он преданно заглядывал в глаза, пытался подбодрить и подарить надежду.
Раньше они неоднократно общались на тему веры в Бога. Геннадий никогда ничего не отрицал, но считал, что человеку достаточно просто быть честным. Бог — Он там, на небе, высоко, а человек — здесь, на земле. И какое Богу дело до него, простого инженера? Всевышний с праведниками. Ну, или хотя бы с такими, как Азим, кто молится пять раз в день и искренне верит, что грехи будут прощены.
Вот и теперь Азим заговорил о том же: — Пока сердце бьётся, есть надежда. Нужно уповать на Аллаха. Люди только и могут, что создавать причины, а результат даёт Аллах. Врачи делают то, что могут. Мы с тобой тоже сделали почти всё, что в наших силах, — он крепко сжал запястье Геннадия и с эмоциональным напором прошептал: — Аллах в Коране говорит: «Скажи Моим рабам, которые излишествовали во вред самим себе: "Не отчаивайтесь в милости Аллаха. Воистину, Аллах прощает грехи полностью, ибо Он — Прощающий, Милосердный"».
Гена помнил этот аят. В прошлый раз, когда приятель настойчиво звал его с собой на пятничный намаз, он подробно пересказывал его смысл.
— Милосердный... — Геннадий проговорил это про себя, словно пробуя слово на вкус. — Милосердный?
Внутри него закипела глухая, горькая обида. «Доктора говорят, что внутреннее кровотечение слишком сильное. Очень много крови потеряла. Всю ночь и почти всё утро кровотечение не останавливалось. По чуть-чуть, но в кишечнике кровь накапливалась. Теперь она в коме. Гемоглобин упал ниже той отметки, после которой летальный исход почти гарантирован. Она еле держится за жизнь. Цепляется из последних сил. Где тут милосердие? Разве это милосердие, когда добрейшей души человек годами страдает из-за диабета? Отказывается от любых радостей жизни, сидит на вечной диете, а потом по больницам сражается за каждый вздох? Где тут милосердие? То, что Бог есть, я уверен. Но то, что Он добрый и милосердный... Это уже под вопросом. Как Он может быть милосердным, если невинные люди, которые должны были жить счастливо, бессмысленно умирают?
Вот утром привезли парнишку, двадцать семь лет ему всего было. Внезапно подскочило давление — и в результате инсульт. Умер через пару часов после того, как доставили. Остался маленький ребёнок без отца. Какое тут милосердие? На нашей улице всего четыре двора, где живут русские. Остальные все — узбеки. Дружим со всеми, делим и радость, и горе. Будь то свадьба, будь то похороны — Лена всегда бежит первая, помогает. На мусульманские праздники огромный казан плова заводит, по соседям разносит. Ни разу ни с кем не поругалась. Детей обожает — что своих, что чужих. Разве Бог, если Он милосердный, стал бы вот так поступать с таким человеком? Ну что она такого сделала, чтобы всё это заслужить? Бог жесток».
Вокруг снова началось движение. В коридор на каталке завезли нового пациента. Сын доставленного старика — молодой, холёный мужчина — буйствовал, пытаясь ворваться вслед за врачами прямо в отделение интенсивной терапии. «Своими криками кому он там помочь сможет? Эмоции и ничего больше», — устало подумал Геннадий.
Сам он не произнёс ни слова. Весь этот яростный монолог звучал исключительно у него в голове. Словно он уединился со Всевышним в глухом углу и теперь напрямую выговаривал Ему свои самые страшные претензии.
«Ты жесток. И Тебе обязательно нужна плата. Кто молится — с теми Ты в хороших отношениях. Я не молюсь. Лена не молится. Вот Ты и вынуждаешь нас, ломаешь через колено. Зачем Тебе такое подчинение? Давай я уйду вместо неё? Давай, обменяй. Один год жизни дай ей. Сколько это будет стоить? Один год моей жизни? Давай пять лет моей за один год её жизни отдам! Что скажешь? Тебе какая разница, чью душу забрать? Тебе нужна жизнь — так вот моя жизнь, бери! Зачем мне столько? Возьми, сколько надо. Обязательно её жизнь отнимать?» — с каждым мысленным вопросом Геннадию всё сильнее хотелось запрокинуть голову и закричать в безразличное потолочное перекрытие, за которым скрывалось небо. — «Ты скажи! Какая плата нужна?!»
Словно вторя его беззвучному крику, буйный парень с силой застучал кулаком в закрытую для посетителей дверь реанимации: — Вы скажите, что нужно?! Деньги есть! Может, оборудование какое-нибудь дефицитное купить? Вы вообще знаете, кто мой брат? Мы всё доставим! Врачи какие-нибудь столичные, может, нужны? Если не можете сами — скажите! — он яростно тряс дорогой кожаной барсеткой, демонстрируя тугие пачки купюр. — Деньги — вообще не проблема! Вы просто скажите, сколько и что нужно!
«Тут тишина нужна. Больным и так тяжело, — подумал Геннадий, сокрушённо покачав головой. — Если такой крутой и богатый, надо было отца в хорошую частную клинику везти ещё до того, как он слёг».
— Жалко его, — негромко отозвался Азим, провожая парня грустным взглядом. — С таким характером и взглядом на мир он не переживет, если, не дай Аллах, с отцом что-то случится. В его голове он владеет миром, раз карманы набиты. А на деле... на деле он сейчас даже облегчить отцу боль не может.